Кто бы мог подумать.

— Ты бы мог подумать, что все выйдет именно так? — Не мог, если честно. Думаю, если бы пришел какой-нибудь ясновидец, и сказал, что вот все так сложится, его бы первым делом поместили в дурку и не стали слушать. Германия хохотнул, оголяя свои острые, как акульи, зубы. Когда тот смеялся от души, на его лице выступал румян, от которого Россию порой самого бросало в дрожь. С мелким смешком он отпил пива из банки. Дешевое, но они же не итальянцы с французами, чтобы смаковать вино по часу на крыше старого советского дома. Дул слабый ветерок, который ласкал своими движением их волосы, словно колосья на пшеничных полях. Настолько было спокойно здесь, наедине с тем, кто не видит в тебе потенциального врага или угрозу. Теплое солнце уже пряталось за зданиями, которыми выстроен Восточный Берлин. — А какая из сторон бы поместила этого ясновидца в дурку? — немец поставил банку поодаль от себя, повернув свой взгляд на собеседника — Моя, какая еще. Несмотря на то, что мы не верили в Бога, мы были людьми суеверными, по большей части, — выдохнул Россия — Пока не оказывалось, что заявление ясновидца — правда, он уже был расстрелян или покрыт кровью. — он облокотился ладонями на крышу, поднимая голову и вглядываясь в небо. — Иногда мне кажется, что мы никогда не выплатим кровавый долг наших отцов, — немец наклонился вперед, кладя локти на колени и выдвигая плечи. — Может и так. У меня вина перед моим народом, а у тебя перед всем миром, — русский опустил голову, сделав свой голос тише, боком взглянув на немца. Германия слегка нахмурился и выдохнул через нос, смотря за тем, как солнце потихоньку покидало их. — Такая ноша, возложенная лишь простым фактом наследства. — В таком случае, нам остается лишь не набедокурить, — Россия взял в руку бутылку пива, тихонько шатая ее из стороны в сторону. Здание, на котором они сидели, было настолько высоким по сравнению с другими в этой части города, что отсюда был виден практически весь Восточный Берлин. Все эти советские дома, выстроенные то ли в спешке, то ли с недостатком оригинальной мысли. Многочисленные велодорожки, по которым каждый день проезжали велосипедисты. Тут было много вывесок на русском, напоминающие о прошлом города. Отсюда даже было видно чертово колесо, которое все никак не могло начать работать, как планировалось. И была видна стена, разрисованная рисунки граффити, украшенная сотнями яркими тонами и красками. Там был огромный выход к реке, и люди проходили через него, смеясь, жуя что-нибудь по дороге. Кто бы действительно мог подумать, что все будет именно так, а не иначе. Россия посмотрел на Германию, заметив его мутный, почти грустный взгляд. Он поставил бутылку обратно, пытаясь прочитать эмоции у него на лице. Обычно это было трудно, Германия всегда умел мастерски скрывать свои истинные эмоции за маской добродушного человека, не принимающего обид всерьез. Но сейчас, когда его взгляд, полный то ли детского счастья, то ли душераздирающей тоски, Россия внутри себя смеялся над теми, кто говорил, что немец не умеет проявлять никаких эмоций, кроме присущей всем, как никак, доброты, еще добавляя в конце «слава Богу». Но говоря об этом, они все еще смотрели на него как на угрозу, видя в нем его отца. Хоть это и вызвано следом после войны, но разве людям не проще забывать обиды, делая свою же жизнь легче? Русский положил ладонь ему на колено, и немец, почувствовав касание к себе, повернул к нему голову. Потревожив его покой, Россия улыбнулся кончиками губ, поправляя очки на его переносице. Немец тихо выдохнул и понурил взгляд, затем покосив его в сторону. — Мне нравится Восточный Берлин, — прошептал ему русский, беря в свои руки чужие ладони, и согревая своим теплом. Немец ухмыльнулся, не выпуская свои руки. — Мне тоже, — тихонько кивнул тот. — И моему брату нравилось. Когда мы были еще не совсем взрослые, я наивно надеялся, что посещу восточную часть города, и буду бегать с ним среди советских построек. Россия прикрыл веки и отвел взгляд, уже заранее зная, что им помешало резвиться на улицах города. — Мне нравится Восточный Берлин, невзирая на то, какие чувства он во мне вызывает. Своими зданиями, своими улицами, людьми, которые тут живут. — Все это напоминает тебе о брате. — даже не спрашивая, сказал русский. Немец легко кивнул ему и горько улыбнулся, смотря на ладони, которые согревали его. — Когда он умирал у меня на руках… — он погладил большим пальцем чужую ладонь, чуть затихнув — Я все не решался принимать то, что наша первая встреча оказалась последней. Все свое детство я провел со знанием того, что у меня есть брат, который любит меня так же, как я люблю его сам. Россия подсел ближе, укладывая его голову у себя на груди, поглаживая затылок. Он ничего не говорил, знал, что его слово сейчас лишнее. — И самое грустное, он умирал не от пули в сердце. Пулю можно было бы вытащить, а сердце пересадить. Он умирал от того, что люди наконец-то обрели счастье, объединились, стали одним государством. Он исчезал у меня на глазах… Ты знал, что меня раньше звали по иному? — Знаю. Тебя звали ФРГ. А твоего брата ГДР. — Верно. И нося на себе иное имя, мой брат назвал меня по другому. Назвал меня так, как ты зовешь меня сейчас. А затем… Под радостные возгласы людей, я отошел от той самой стены, с его трупом на руках. Я пообещал себе сохранить на этой земле все, что осталось от него. Все, что будет пробуждать во мне свежую память о тех переписках, разговорах, когда я окажусь рядом. О нашей единственной встрече, которой не посчастливилось продлиться дольше, чем нам того бы хотелось. Россия вздохнул грудью, прижимаясь губами к его макушке. Его слова в эти минуты весом не больше пушинки, и единственное, что он может сейчас сделать, это крепко обнять Германию, даря тепло своего тела. Когда он открыл ему душу, прижался спиной к его груди, то русский в очередной раз понял, что тот никогда не был улучшенной версией своего отца. Они совершенно разные. И если один не видел никаких преград на своем жестоком пути, то Германию эти преграды обложили с самого детства. Он не перестает проходить через них, насколько они не были бы тяжелы. Да, у него и своих проблем немало, но стоит хотя бы малого уважения со всего мира, когда он в поте своего лица пытается стать людям верным другом и получить долю любви, которой он был так давно лишен. Русский прикоснулся пальцами к его подбородку и приподнял его голову, легко касаясь своими губами его собственных. Он вложил в этот поцелуй всю нежность, ласку и заботу, на которую был способен, лишь бы развеять тучи в немецкой душе. Когда их губы разомкнулись, Германия тихо хихикнул — — Твои губы теперь на вкус как дешевое пойло. — Предлагаешь иной способ провести наш досуг? — Россия поднял бровь, ухмыляясь. — Да. Есть один бар, в котором подают качественное разливное пиво, за неплохую цену. — Прямо сейчас? — Конечно, еще спрашиваешь. — Германия натянул на себя ветровку, вставая на ноги и уходя к лестнице, чтобы спуститься вниз. Россия тихо посмеялся ему вслед, тоже вставая на ноги. Когда немец уже спускался вниз, он повернул голову к небу, замечая, как на нем уже ярко светилась первая звезда, на удивление даря чувство покоя и по настоящему детского счастья.