Эда

У Билли сегодня был хреновый день. Он был уверен, потому что услышал это слово вечером по телевизору. Мама смотрела в гостиной один из тех мрачных фильмов, в которых наркоторговцы, убийцы и члены мафии мелькают на экране каждые несколько секунд, а из нормальных слов изредка можно уловить только что-то вроде «Я не понял, Джонни» и «Где мои деньги?». И когда очередной бандит с пушками наперевес желчно сообщил другому внеочередному бандиту, что у него сегодня выдался «хреновый день», Билли спросил у мамы, что это означает. ― Это означает, что день ― дерьмо, ― скупо отрезала она, не поворачивая головы. ― Плохой день. Иди спать, Томми. Переодевшись в пижаму в своей крохотной комнате, Билли окончательно удостоверился, что умный телевизор говорит дело: день сегодня действительно был хреновый. Билли только что случайно оторвал пуговицу посередине ночной рубашки, а шить он не умел. Утром пролил сок на ковёр, и мама лишила его послеобеденных мультиков. Сегодня за окном была такая хорошая погода, а он так и сидел взаперти, пока другие дети играли на площадке вдалеке. Мама снова назвала его «Томми», хотя у него совсем другое имя. И ещё ― нужно опять ложиться спать. Справедливости ради, следует сказать, Билли вовсе не был капризным ребёнком. Он никогда ничего не требовал, не клянчил и не выпрашивал награду за хорошее поведение. Он был благодарен маме, ведь она растила его одного, ей было так трудно, но она справлялась ради него. Он знал, что надо быть благодарным. За еду и воду, которые мама ему даёт, за то, что он спит в своей собственной тёплой детской кроватке, за книжки и мультики, за игрушки, за дом, в котором он живёт… И за лечение. Особенно ― за лечение. Мама лечит его. Билли знал, если бы не мама, он бы не сидел сейчас на кровати в своей пижаме в тёплом доме. Он был бы давно мёртвым. Ведь Билли страшно болен. У Билли слишком слабые лёгкие ― малейший поток чужеродного воздуха может убить его. Сколько Билли себя помнил, окна в доме всегда были закрыты, а когда маме нужно было куда-то уйти, она запирала Билли в подвале, чтобы раскрытая входная дверь не стала смертельным оружием против здоровья маленького Билли. Разумеется, и речи быть не могло, чтобы Билли когда-либо выходил на улицу. Периодически он пытался устроить маме что-то вроде детской истерики: когда мальчишки на улице особенно громко играли в мяч, или когда соседи дружелюбно стучались к ним в дом на Хэллоуин, выпрашивая конфет, Билли впадал в особое состояние обиды и гнева, когда он кричал на маму, а слёзы лились рекой. Однако каждая подобная попытка пойти против правил заканчивалась одинаково: в подвале. Билли провёл в этом подвале много часов, изучая затянутый паутиной потолок и бесцельно разглядывая выщербленные бесцветные стены. Достаточно долго, чтобы научиться больше не задавать маме вопрос, почему он не такой как все. Билли любил свою маму, но очень боялся её. Она жила в постоянном ужасе, что за ними следят, и иногда этот страх передавался Билли. В иные времена мама часто заколачивала окна досками, кидала в сумку продукты из холодильника, хватала Билли за руку и вместе с ним отсиживалась в подвале по несколько часов, пока паранойя не отступит. В подвале был крохотный диван, Билли обычно сидел на нём и по сотому разу разглядывал комиксы, а мама караулила у металлической двери с кухонным ножом в руке, несколько часов подряд наготове к любому незваному пришельцу. Но никто никогда не приходил. Кроме Эды. Как ни странно, но Эда никогда не приходила, когда мама была уверена, что в доме точно есть кто-то кроме них двоих. Мама в Эду вообще не верила. Но Эда была, и Эда приходила ночью. Билли ненавидел спать. Но ненавидел не так, как не любят спать остальные дети ― потому что хотят продлить вечернее веселье, а спать ― это скучно. О, нет. Билли ненавидел, потому что боялся спать. Каждую ночь, когда мама выключала свет в его комнате, оставляла Билли одного и запирала дверь на ключ, где-то в дальнем кромешно-чёрном углу комнаты что-то начинало тихо шевелиться. Билли сотни раз смотрел в тот угол при дневном освещении: там никогда не было ничего, что могло издавать такие звуки. Но по ночам Билли отчётливо слышал глухой шелест, как будто кто-то долго-долго выдыхает воздух с тихим свистом. Билли сжимался в комок под одеялом и накрывался с головой, дрожа от ужаса. А затем были медленные шаги из-под кровати. Когда он в первый раз увидел Эду, Билли потерял сознание. Наверное, потерял, потому что тут же проснулся на полу, а вокруг было светло и пусто. Билли понадеялся, что ему приснился страшный сон. Но она пришла на следующую ночь. И в каждую последующую. У Эды не было лица. Там, где у обычных людей находится голова, у Эды зияла плавающая чёрная пустота, обрамлённая спутанными чёрно-серыми волосами. Эта пустота, казалось, заглядывала в самую душу, и Билли всегда сковывал жуткий холод, замораживавший его на месте. На Эде был странной формы серый балахон из ткани, струящейся и постоянно шевелящейся, как будто в комнате был сильный ветер. Руки Эды были похожи на сучья деревьев ― сухие и костлявые, нечеловеческие. В то же время облик Эды был истинно женским, отчего Билли удостоверился, что Чудовище всё же некогда было человеком. Кто это теперь ― Монстр или привидение ― Билли понять не мог. Но больше всего в Эде его пугал белый шарф, обмотанный вокруг её шеи. Шарф был в крови. Билли больше не смотрел на Эду. Каждую ночь он прятался под одеялом, но всегда чувствовал её присутствие, всегда слышал её дыхание. Иногда она опускала свою жуткую ладонь ему на голову, и Билли едва дышал от страха. Иногда Эда пела. Это было что-то потустороннее, какое-то сломанное звучание, не из этого мира. Когда Эда пела эту песню, Билли всегда чудилось, будто он перенёсся на много лет назад, в другую жизнь, где эту песню ему уже пели. Наутро он просыпался, тревожно озираясь по сторонам, но ничто в комнате не выдавало присутствия ночной гостьи: кровать не была смята на месте, где сидела Эда; под кроватью лежали только игрушки, а тёмный угол, из которого она появлялась, хорошо просматривался и был пуст. Билли начинал свой обычный день и вскоре забывал про Эду, но каждый раз, когда мама отправляла его спать, его сердце сжималось от страха. На его рассказы про Эду мама только фыркала и закатывала глаза. ― Пей меньше мёда перед сном, будет меньше галлюцинаций, ― презрительно бросала она. Мама, которая до ужаса боялась посторонних людей, которая устраивала срочные эвакуации в подвал и дозорные слежки вокруг дома, когда ей казалось, что за ними кто-то идёт, не верила, что Билли видит ночью страшную женщину. ― Призраков не существует, а вот в окна надо поменьше смотреть. Хватит светиться. Тебя хотят украсть у меня, Билли. Они хотят украсть, точно тебе говорю. А тебе нельзя на улицу ― ты сразу умрешь. А они этого не понимают. Хотят украсть. ― Кто? ― Люди. Людей Билли не боялся, а вот Эда ещё больше приводила его в ужас. Она стала разговаривать. Поначалу Билли ничего не понимал: это были какие-то жуткие шипящие, скрипящие звуки, какие издаёт ржавый механизм на износе. Но затем сквозь эту грубую какофонию он услышал своё имя: «Бил-л-л-л-л-и-и-и». Билли ещё больше зарылся в одеяло и заткнул уши руками, но голос Эды проникал под кожу, шёл мурашками по телу, от него ничего не спасало: «Бил-л-л-л-л-и-и-и, бе-ги». Три ночи Эда велела ему бежать. Но куда? Она больше ничего не говорила. Билли решил, что Эда собирается его убить, ведь, выбеги он на улицу, он умрёт. У него слабые лёгкие, Эда знает. Эда всё знает. Билли не выдержал. ― Ты чего рыдаешь? ― спросила мама, найдя следующим утром Билли в подвале. ― Мама, она хочет меня убить! Мама села на диван рядом с Билли. У неё было хорошее настроение: ― Они все хотят убить тебя, я же говорила. Ты опять махал рукой детям в окне? ― Нет, мама! Эда! Эда говорит мне, чтобы я бежал. На мамином лице появилось нетерпение: ― Мы проходили это сто раз. Давай не будем опять. Но Билли так жутко плакал, что ей пришлось продолжить тему: ― Никакой Эды не существует. Ты её выдумал. ― А вот и не выдумал! ― закричал Билли, вскочив на ноги. ― Она приходит каждую ночь и пугает меня! Почему ты мне не веришь? ― Потому что она ненастоящая. ― Она такая настоящая, как и ты! И я вижу её так же хорошо, как и тебя! У неё черные волосы, страшное лицо, а на шее у неё белый шарф, и на нём кровь! Билли скрестил руки на груди, довольный собой, после того, как изменилось мамино лицо. Она поверила. Он убедил её! Но Билли недолго радовался. ― Не может быть, ― мамины глаза хаотично бегали по комнате. Она вскочила, взвизгнула, повысила голос, и он был злым. ― Этого не может быть, ты лжешь! Ты лжешь! ― закричала она, ударив Билли по губам. Он отшатнулся. Непонимающе взглянул на обезумевшую маму. Ему становилось страшно. Мама двигалась по комнате, заламывая руки. Казалось, она забыла, что рядом Билли, и ничего вокруг себя не видела. ― не может быть… ― бормотала она про себя. ― Она мертва, мертва… закопана, глубоко. Как это возможно? ― Мама! ― позвал её испуганный Билли, ухватив за рукав. ― Отстань, Томми! ― вдруг рявкнула она, оттолкнув его. ― Но я Билли! Почему ты зовёшь меня Томми? ― Томми умер, ― безумно произнесла мама, уронив руки. ― Мой бедный мальчик… мой Томми. Мой сынок. Билли внезапно понял, что боится её. Боится больше, чем Эду. ― Ты не Томми, ― продолжала мама, уставившись на Билли. ― Нет, нет, ты совсем на него не похож. Мой Томми был послушным, он никогда не кричал на маму. Ты похож на неё. О, как ты на неё похож! Но я убила её, слышишь? Придушила её белым шарфом. И для верности закопала глубоко в лесу, оттуда она не выберется. Она не хотела отдавать тебя. Не хотела отдавать мне, понимаешь? Мой Томми умер, а она гуляла вокруг моего дома со своим малышом. Каково мне было, а? Томми умер. Я больше остальных нуждалась в ребёнке! Но она не отдала, не отдала… И я её убила… а она вернулась… вернулась к тебе. Билли испуганно пятился к лестнице. Он должен был убежать, убежать дальше, чем в кухню, спальню или прихожую. На улицу. Он выйдет на улицу. ― Куда??? ― мама остервенело стащила его с лестницы, швырнув на пол. ― Удрать вздумал? Нет, Томми, никуда ты не уйдёшь! Ты навечно останешься со мной! Я никуда тебя не пущу! Билли лежал на полу, пригнув голову руками, а мама шла к нему, занеся руку для удара. Она подошла. Замахнулась как следует… Но не ударила. Её руку держала Эда. Билли изумлённо смотрел, как мамино лицо белеет, становясь одного цвета с шарфом на шее Эды. Эда повернулась к мальчику и жутко проскрипела: ― Бил-л-л-л-и-и-и, бе-ги-и. И Билли рванул со всех ног. По лестнице, мимо мамы и Эды, сквозь серую железную дверь подвала, через холл, к прихожей, к дверному замку, разбил его, распахнул во всю ширь входную дверь... И не умер. Утренний воздух холодил его голые лодыжки, ветерок шевелил волосы на голове, над головой на ветках деревьев свистели птицы, а вдалеке по дороге шли люди. Билли сделал шаг. Голые ступни коснулись дорожной плитки. Ничего не произошло. Он не болен. Он никогда не был болен. Билли снова посмотрел на людей, спешащих на работу, идущих в школы и поликлиники, сметающих метлой листву с дорожек и открывающих уличные киоски. Сделал глубокий вдох. И побежал.