Останься

Зенитсу был словно одуванчик. Яркий, заметный среди сотен однообразных травинок. Такой простой, но стоит увидеть его единожды, будешь помнить еще долго. Волосы Агатсумы были высветлены, отдавали желтизной. Неровная стрижка, торчащие пряди делали его еще более похожим на желтую головку цветка, предвещающую о лете, о радостных порах, о спокойствии и об отдыхе. Хоть Зенитсу и выглядел как яркое солнце, внутри он был хрупким, как белый шарик, готовый вот-вот разлететься на маленькие парашютики при легком дуновении ветерка. Парень был скромным, пугливым, желал спрятаться в беспросветных зарослях зеленой массы, не выделяться. С появлением в жизни Зенитсу сильного вихря, эгоистичного, горделивого, сносящего всё на своем пути, хотелось врасти в землю, улететь далеко-далеко, взаправду распасться на десятки маленьких частиц. И Агатсума распадался, но не чтобы скрыться, а чтобы быть подхваченным сильными порывами ветра, отдаваться им без остатка. Иноске иногда совсем не понимал Зенитсу. Он если и считал его цветком, то точно каким-то неправильным. Зенитсу вёл себя настороженно, недоверчиво, нераскрыто, как будто не ощущал над собой согревающего солнца, дающего ему возможность распуститься. Зенитсу колебался, мялся, сжимался под накаченными руками Иноске, которые шарили везде, докуда доставали, вызывали бурные и непонятные эмоции у блондина. Агатсума смущался, отводил взгляд, нервно закусывал опухшие от поцелуев губы. Глаза то и дело норовили наклонить целое ведерко воды, поливая красные от жары и возбуждения щеки. Иноске не останавливался, делал всё размеренно, не медленно, не быстро, но и не давая Зенитсу привыкнуть к новым ощущениям. Блондин то и дело всхлипывал и судорожно, прерывно выдыхал, захлебываясь в своих же слезах, но ничего не говорил, не был против, и своим безмолвием заставлял Иноске продолжать, не отвлекаться. Зенитсу на самом деле очень часто плакал, по любой, даже незначимой, мелочи. Будь она плохая, хорошая, никакая вообще, но он всё равно не мог сдерживать забивающийся соплями нос и саднящее горло. Гораздо позже Иноске интересовался у Агатсумы, желая узнать о его странном поведении, но ничего кроме добродушной улыбки и оправданий о том, что, наверное, блондин слишком эмоциональный, не получал. Когда выражение лица Зенитсу не было напуганным или недоверчивым, то точно виднелась слабая, почти прозрачная улыбка. Агатсума был пугливым, даже в какой-то степени параноиком, думал, что везде может поджидать опасность. Поэтому, когда Иноске после недолгого получасового дрёма, который всё время настигал его после оргазма, поднимался с постели блондина, совсем не заботясь о тишине ради спящего, собирал вещи, задевая всеми частями тела разные предметы, так не вовремя попадавшиеся у него на пути, Зенитсу сразу просыпался, судорожно оглядывался, а потом, поняв, что никакой опасности рядом нет, просто тихо наблюдал за Хашибирой, высунув моську из-под одеяла и слегка приподнявшись на локтях. Агатсума всегда провожал прищуренным, чтобы разглядеть что-либо в темноте, взглядом Иноске, пока тот не выходил за дверь. Иноске же не удосуживался сказать ни простое "пока", ничего. Но Зенитсу не особо переживал по этому поводу, а просто закутывался в одеяло, отворачивался от двери и пытался заснуть, что получалось только через несколько часов волнительных терзаний на кровати. Иноске всегда приходил без приглашения, уже запомнив территорию и, скорее всего, начав принимать ее за свою. А выгнать дикого зверя с его места себе дороже, это Зенитсу уже проверил, роняя горячие слезы на кафель в ванной, намазывая синяки и гематомы по всему телу заживляющей мазью. Они мало о чем разговаривали, чаще всего Зенитсу заводил какой-никакой монолог, добродушно сияя и разбрасывая искорки позитива, пока готовил перекусить для себя и своего гостя. Иноске знал, что Зенитсу скромный и неуверенный в себе, но при любовнике он вел себя открыто и лучисто, и Хашибира готов был себе признаться, что такой милый блондин его заводил еще больше, чем беззащитный, с опухшими глазами и всхлипывающим носом. Иногда до комнаты они и не доходили. Зенитсу с каждым приходом гостя чувствовал что-то странное, что-то, что он и сам не мог объяснить, как будто становился другим, расцветал. Иноске никогда не задерживался в гостях надолго. Чаще всего он пытался уйти сразу после секса, пока партнер пытался привести дыхание в норму. Но это не работало с Агатсумой, так как секс с ним был поистине хорош, слабость быстро накатывала на тело, глаза слипались, и хотелось только подмять под бок этого плаксу и немного передохнуть. Зенитсу начал ловить себя на мыслях, что сильно меняется, стоит только Иноске появиться в поле его зрения. Парень становился преданным псом, радующимся появлением своего хозяина после долгого отсутствия. Отсутствие и вправду бывало долгим. Когда Иноске уходил, по прежнему не роняя ни словечка, внутри Зенитсу происходило что-то странное. Будто маленькие ребятишки, решившие позабавиться, тонкими пальчиками медленно отрывают от цветка одуванчика несколько пушистых семян, сразу развевая их по ветру. Зенитсу было так непонятно это чувство, что сдерживать слезы было еще невыносимее чем прежде. Иногда Агатсума боялся Иноске. Тот часто приходил без настроения, со сталью в глазах, и без предупреждения нес Зенитсу в спальню. Иногда они даже не целовались. Иноске не любил свое лицо, которое считал слишком девичьим и слащавым, поэтому Зенитсу привык к постоянной позе, колени и локти уже не болели. После каждого ухода Иноске, Зенитсу подвергался тем странным чувствам, которые грызли его почти всю ночь, не давая заснуть. Он буквально чувствовал, как разлетается на маленькие частички. Иноске иногда не было очень долго, и Зенитсу, если честно, тосковал сильнее чем по родным. Конечно, в первые дни. А потом уже было терпимее и терпимее, хотя до конца забыть всё же не получалось. А потом Иноске неожиданно появлялся, и в душе Зенитсу опять расцветал грёбаный одуванчик, и становилось так тепло, будто недостающие части пазла соединялись в одну картину, заполняя пустоту внутри. К сожалению, со временем пазлы имеют такое свойство - теряться. В старых потрепанных пазлах часто недостает уже достаточно большое количество маленьких кусочков, из-за чего картина получается несовершенной, дырявой. Через полгода в дверь Зенитсу постучались. И хотя он уже прекрасно знал, кто стоит за порогом, не спешил открывать. Блондин продолжил заниматься своими рутинными делами, не обращая внимание на кулак, долбящий в дверь. Но рано или поздно всё равно пришлось подняться ради бедной двери, которой такими темпами могло остаться недолго. Но перед самой дверью Зенитсу замешкался. Он прекрасно понимал, что, если откроет дверь сейчас, не сможет сказать в лицо Иноске абсолютно ничего, а, скорее всего, опять разрыдается. - Уходи, - Зенитсу листочком прошелестел сквозь закрытую дверь, подходя вплотную на сколько это было возможно, чтобы Иноске точно расслышал. И, видимо, это подействовало. На удивление Агатсумы, стук сразу затих, будто и не было никакого покушения на дверь блондина. Ночью все одуванчики сжимают тусклый бутон, закрывая яркие цветки от всего мира, защищая от опасности. Теперь Иноске приходил каждый день, четко, будто следуя какому-то графику, пару раз стучался, дожидаясь вечно тихого "уходи", стоял еще пять минут и шел прочь, как всегда не оборачиваясь.

***

- Уходи. - Нет. Это было первое, что сказал Иноске через закрытую дверь. Зенитсу это настолько поразило, что он не мог пошевелиться, слезы предательски накатывались на глаза, намереваясь бурным потоком выплеснуться на свет. Стало так грустно и тоскливо, услышав знакомый, но такой далекий, застрявший где-то далеко в памяти, голос. Агатсума не мог опомниться, остановить дрожащие руки, уже ухватившиеся за ручку двери. Иноске ни сколько не изменился, так думал Зенитсу, хотя ростом повыше стал, в плечах чуть пошире, немного загорел, волосы стали еще длиннее прежнего, хотя и не на много, но в глаза бросалось, или только Агатсуме, который помнил любые детали во внешности Иноске. Уставшие глаза, лиловые мешки и слабая полуулыбка. - Привет. Пустишь? Вот так просто, прямо, бесцеремонно. И казалось, Иноске вообще не испытывал ничего, а в душе у Зенитсу начинался полнейший ад. Солнце осветило плотно зажавшиеся бутоны, которые мигом раскрылись взрывными шарами. Слезы и сопли начали течь без остановки, и тогда Иноске зашел в такую знакомую обитель, безмолвно пытался успокоить Зенитсу, с опаской дотрагиваясь до желанного тела, лица. И к цветам будто начали подносить зажигалку, в один миг сжигающую все парашютики до единого. Зенитсу плакал, бился, будто пламя и правда сжигало его изнутри, ловил чужие губы своими, шептал что-то в агонии бессвязное и мало понятное. Агатсума испытывал невероятную палитру эмоций, до этого ни разу даже не задумываясь, что такое может случиться с человеком. Парни раздевали друг друга, пытались быть еще ближе, чтобы ненужный слой лишних тряпок не мешал им. Иноске не давил, позволял вести Зенитсу, но стискивал зубы, ведь привыкший к ведущей роли, еле сдерживал порывы гордости. Агатсума не позволял Иноске сделать практически ничего. Он сам начинал поцелуй, сам его обрывал, сам растягивал себя, сам насаживался на чужой член, сам перемещал руки Хашибиры то на свои бедра, то на талию. Зенитсу смотрел прямо в лицо Иноске, вызывая у него гнев, но, конечно же, в большей степени смущение. Лицо - единственная уязвимая часть Иноске, и будь на месте блондина кто-то другой, то его давно бы пришибли об ближайшую твердую поверхность. Зенитсу водил руками по щекам Иноске, зарывался в волосы пальцами, царапал ногтями загорелую кожу груди, тихо всхлипывал в ухо Хашибиры и, казалось, был абсолютно счастлив. Прошло примерно около получаса после бурного оргазма. Иноске впервые аккуратно вырвался из объятий Зенитсу, потянулся, разминая мышцы, и даже немного вздрогнул от испуга, когда на ладонь легла чужая, слабо сжимавшая ее из-за сонного состояния. - Останься. И Иноске обхватил чужую руку в ответ, откидываясь на мягкий диван, обхватил Зенитсу другой рукой и счел нужным умолчать о том, что хотел просто сходить до ванной. Внутри Зенитсу было целое поле только что расцветших ярко-желтых одуванчиков.