Часть 1
27 сентября 2019 г., 13:49
Брок остервенело дернул непослушными пальцами узкие манжеты полосатой рубашки, за нервные прикосновения к которым он сегодня уже не единожды получил по рукам. Почти сразу же пальцами подцепил и опустил на место широкие подтяжки, твердо и непреклонно потянувшие вверх пояс и зауженные книзу, чуть длинноватые, но точно подогнанные умелыми руками штанины брюк. И, не выдержав, шумно сглотнул, закрывая глаза, чтобы не отвлекаясь на стороннее, недоверчиво и легко, самыми кончиками пальцев начать ощупывать надетые на него вещи.
Мягкая ткань рубашки ощущалась непривычно — хрустела от чистоты и выглаженности, не обтягивала тело, как футболки, и была… Другой. Другой на каком-то ином уровне. На порядок лучше и дороже, чем любая из купленных Броком в последние годы немногочисленных рубашек. Наверное, никогда ему не научиться выбирать действительно хорошие старые вещи — он просто не знал, как они должны ощущаться.
Но вот сегодня ему объяснили, и, хоть убейте — Броку хотелось уткнуться в воротник носом, жадно вдыхая источаемый тканью запах времени.
Вещи были из чужого шкафа — желанные до боли, не то одолженные только на сегодня, не то подаренные их щедрым хозяином. Их хотелось трогать, касаться носом, губами, и думать — не столько о себе в них или о времени, о годах, что они пережили, сколько об их нынешнем владельце — или владельцах.
Из-за спины раздался смешок, вызванный, видимо, его почти бессознательными, но настойчивыми скользящими ощупываниями, и тут же стих, задавленный ладонью.
А Брок только дернул головой, возвращаясь к анализированию под тихое шипение граммофона, на который в этот момент еще одна пара рук выкладывала виниловую пластинку и с какой-то скрупулезной точностью ставила иглу.
Он точно знал эту манеру, эту привычку тщательно настраивать раритетный музыкальный аппарат, присущую лишь одному его знакомому.
Звуки ретро джаза, чуть рассеянные, растеклись по комнате, и Брок прерывисто вздохнул.
— Открой глаза, крутанись и огляди себя, красотка, — раздавшийся из-за спины низкий хрипловатый голос звучал насмешливо, но беззлобно. Тело чутко уловило беззвучное сближение — кожу обдало теплом чужого тела, от чего волоски на шее встали дыбом, а по спине мурашки побежали.
И Брок покорно открыл глаза, сталкиваясь ими с самим собой — рассеянно-отстраненным, с затуманенным взглядом, с отражением. Неузнаваемым не в своих вещах, вещах не из двадцать первого века вообще. И тут же — со взглядом Барнса из-за плеча: теплым, смешливым, чуть-чуть ностальгичным. В серебряно-серых глазах блестели искорки улыбок, а сам он выглядел занятым откровенным любованием. Выглядел влюбленным и открытым.
Броку на миг стало душно от этого взгляда, и страшно, и много еще как. Барнс, словно чувствуя его, как себя, отодвинулся, давая место, хотя взгляда так и не оторвал, и заставил Брока снова обратить внимание на самого себя.
Смотреть, действительно смотреть на себя самого в зеркало, и видеть другим — не таким, каким был еще утром, было откровенно странно. Непривычность образа резала глаз.
Чуть свободная ему, но идеально подогнанная, роджерсова рубашка в полоску и подтяжки ухитрились скрыть далекое от субтильности тело, подчеркивая при этом широченные раскаченные плечи. Вид у него вдруг стал холеным, если не элегантным — наверное, зачесанные, но как-то хитро неприглаженные волосы виноваты были — а расстегнутый ворот оставил ему нотку привычного бунтарства, на фоне которого даже странно было видеть застегнутые на все пуговицы манжеты.
Броку даже захотелось немножко расстегнуть запонки и закатать рукава, но он помялся и не стал — не хотелось расстраивать хозяина рубашки, который наверняка тоже смотрел, пусть в зеркале его не было видно. Но не смотреть Стив не мог — не после комментариев своего Баки.
От друга-Баки на Броке были брюки с высокой талией и найденные где-то, тщательно начищенные туфли — очень классные даже на современный вкус Брока. Редко остававшиеся чистыми слишком долго в далекие тридцатые-сороковые, если верить комментариям со смешками жалующегося до этого Барнса, вспоминавшего, как ему, «первому моднику» Бруклина, приходилось начищать свои ботинки перед каждым выходом.
Шагнувший вдруг из интимного сумрака соседней комнаты Роджерс улыбался так же непривычно тонко — от этой теплой улыбки, незнакомой, вернувшейся к нему откуда-то из прошлого столетия, у Брока под ложечкой екнуло и потеплело в животе. В свете ламп, дающих рассеянный золотой свет, словно чертовы керосинки, даже оформленных в том же духе, он был странно гармоничным в своей ретро-винтажной квартире.
Как и Барнс.
Как и Брок, одетый в старые вещи из их шкафов.
Роджерс вообще был неотвратим, как природное бедствие, но именно сегодня Рамлоу задыхался, глядя на него, идущего к ним двоим, не сводящего взгляда с него, Брока.
Задыхался он и тогда, когда, положив руки на его напряженные плечи, Стив окинул его взглядом сверху вниз, сверкая глазами, и одними ими говоря: Брок Рамлоу, обычно такой мудак, сегодня — его долгожданный рождественский подарок.
От этого хотелось скулить, глядя повлажневшими глазами, и тыкаться губами в шею, не решаясь потянуться навстречу, умоляя о большем.
Брок сегодня был и не был собой одновременно. Был каким-то другим собой, и внутри него все было ломким. Странным. Как будто раритетными тут были не вещи из гардеробов супров, а он, за какой-то час упавший в прошлое больше, чем на столетие.
Рубашка Роджерса на собственном идеальном хозяине сидела не менее идеально, как на — предвзятый — взгляд Брока. Чуть теснее, чем надо, красиво обрисовывая накаченные руки и натягиваясь на бицепсах, что Роджерса явно напрягало, но — каждый раз Стив чуть оттягивал ткань и моментально отвлекался.
Несколько минут он пристально рассматривал Брока в отражении, потом, приблизившись, как до этого Барнс — уверенными касаниями пальцев разгладил успевшие набежать от нервных движений складки. Мягко надавил на спину, выправляя осанку, а Рамлоу чуть не выгнулся, томно приоткрывая губы — горячая ладонь ощущалась правильной тяжестью на коже, заставляя кровь хлынуть в пах, обнажая вольные и смелые мысли в разом опустевшей голове.
Стив зачем-то потрогал его подтяжки, подсунул пальцы под широкие ленты — Брок мгновенно представил, как он сейчас потянет их вверх, заставляя швы штанов впиваться во все нежное, возбужденное и чувствительное, особенно в то, что повыше промежности. Но Роджерс не стал — отпустил, улыбнувшись шире — так широко, что Брок понял: никогда не видел его таким счастливым. Словно готовым лопнуть от переполняющего его счастья.
— Тебе идет, — у Стива придушенный от распирающего его чувства голос, когда он говорит, и Барнс, твердо потянувший его на шаг назад за плечо бионической рукой, только кивает. Брок ощущает, как у него горит лицо — от жары, царящей в комнате, наверное. Ему вообще почти весь вечер стыдно, душно, а в груди тесно — и хорошо. Наконец-то хорошо, и хочется целовать смазливого, гладко выбритого Баки, трогать пальцем его вечно малиновые блестящие губы, ямочку на подбородке, придающую его лицу лукавое и душераздирающе капризное — прекрасное — выражение. Хочется бесконечно жаться лбом ко лбу Стиву, целуя и его тоже — целомудрено, едва-едва, ощущая дыхание на коже и уплывая уже от этого.
Броку никогда не было так, как сегодня, как с этими двоими, как сейчас.
Спроси его кто угодно — Брок мог без утайки сказать, что ему всегда, всю жизнь нравились тридцатые. Не те, которые голод, войны, репрессии, кризисы. А те, которые он мальчишкой видел и представлял, разглядывая старые фотографии, принадлежащие еще его бабушкам и дедушкам. Тридцатые, в которых тонкие и изящные красотки ходили с подвитыми волосами и длинными бусами, впервые открывая руки и плечи; где в черно-белых тонах — какие-то искусительные в своей простоте парни, открытые, с прямыми взглядами и широкими улыбками.
Такие девушки и парни, которых было не найти теперь, в новом веке. Которых не было уже и во второй половине прошлого, если говорить прямо. Время и все пережитое в идущих одна за другой войнах оставили свой след на людях. Заставили человечество научиться выживать — и люди усвоили этот урок. Вместе с тем разучившись жить.
Но Брок, лет в пятнадцать, еще не был совсем избалован цивилизацией, еще умел фантазировать и мечтать, и потому отчетливо помнил.
Помнил, как нашел в шкафу на чердаке обложенные мешочками с лавандой старые вещи — в доме отца было много всего, что знало лучшие годы лучшей жизни, и твердую руку деда — того, кого соседи почтительно звали доном Рамлоу.
Помнил, как тайком примерял их, торопливо набрасывал на плечи, застегивал дрожащими пальцами — всего на пару минут.
Помнил, как боялся повредить старую ткань, когда-то добротную, а к тому времени уже ношенную, но все еще ласкающую тело. Как будто рубахи и штаны, любовно подшитые руками бабушки, тоже хотели, чтобы в них кто-то ходил.
Помнил, как крутился перед пыльным зеркалом в облезлой раме, и как ему нравилось собственное отражение — хотя обычно все было ровно наоборот, и приступами нарциссизма он не страдал.
В старшей школе его высказанная нетвердым голосом «тайная» любовь к старым вещам стала одной из двух тем для подколок со всех сторон. Старыми вещами одноклассники звали все — от пожилых учительниц до прошлогодних учебников, за год убитых так, что не различить названия на обложке. Ему так и норовили предложить поносить вставную челюсть какого-нибудь старика или притащить юбку собственной бабки.
Наверное, где-то в эту пору Брок и возненавидел детей от тринадцати до восемнадцати, с некоторым запасом под расширение возрастных границ этой ненависти.
Тогда же начались первые драки — отчаянные и неуклюжие, но искренние. Отец без вопросов сначала надавал ему подзатыльников за то, что попался, а потом поставил удар.
Второй темой для смешков стали комиксы — вернее, брокова одержимость конкретной серией. Старые, еще военные. «Старая вещь», переизданная столько раз, что можно было одуреть — она принесла ему кличку «фанатичной поклонницы капитана Америки и его верного напарника Баки Барнса», хотя читали их тогда все — ничего иного было не достать даже в библиотеке. Ничего такого же западающего в душу — почему-то, исключительно ему одному. «Фанатичному».
Брок не был. Не такими словами — безжалостными, жестокими, стыдными, жегшими ему душу и сердце гневом и обидой. Брок просто любил, и не видел в своей любви ничего плохого. Но что-то видели другие. Травили безжалостно, били по слабостям, заставляя отращивать шипы, топорщить их, а потом научиться накалывать на них всякое отребье.
Брок закончил школу, и вылетел из нее, как из тюрьмы — легко, без колебаний, долгожданно. С закрытым наглухо умом и сердцем — сразу в армию, где ему подзасрали мозг обещанием перспектив, а дальше — по известному маршруту: военная академия, обучение, первый контракт, потом — череда тех, что стали следующими. Говно из головы вытекло еще в первой перестрелке, и он наконец-то начал лепить из себя того, кем стал гораздо позже.
Уж конечно Брок не был «фанатичной поклонницей» спустя двадцать лет — тогда, когда уже при работе в ГИДРе, нашелся «верный напарник капитана Америки — Баки Барнс», оказавшийся Зимним Солдатом, переданным ему под белы рученьки в качестве личного цепного пса. И потом, когда Зимний Солдат мутировал обратно в Баки Барнса, Брок не был фанаткой.
Но все еще любил, хотя уже вполне реального человека, даже если сначала тот оторвал бы ему голову просто из любви к искусству, как и всем, кто были до него. Любил, и даже, вполне успешно, разом двоих.
Вторым был лично воскресший, вытащенный изо льдов капитан Америка, вскоре ставший непосредственным начальником Брока в ЩИТе, разъебавший ГИДРу за своего Баки с полпинка, лишь чудом и заступками Барнса не свернувший шею Броку, внутренне готовому к такому исходу.
Но Барнс ему тогда только усмехнулся через плечо, удерживая дрожащего, напружинившегося Роджерса почти небрежно. Усмехнулся и подмигнул, а Броку снова стало пятнадцать, и он отчаянно, просто до выпадения из реальности, хотел себе рядом двоих мужиков из комиксов. Мужиков, прототипы которых были еще лучше, чем нарисованные пародии на них.
Брок не был фанаткой, но любил, и любить не переставал — ни тридцатых лет прошлого века, ни этих двоих, чьи образы разделили с ним одинокую юность, чьи образы он пронес в сердце, не позволяя себе скатиться до уровня скота. Он любил их — и потому заботился о тогда еще Зимнем, как мог и имел право. Он любил их — и был готов за капитана умереть, даже если посмертно оказавшись мудаком, а не героем.
Казалось бы — куда любить сильнее, если ты и так всю жизнь-
Но Брок — смог. Смог, когда две любви слились в единое целое, и он увидел Роджерса и Барнса в старой, привычной им одежде, вышедшей из прошлого века вместе с их воспитанием и характерами.
Рамлоу не знал, сшита ли она на заказ или отрыта ценой нечеловеческих усилий в самых темных, самых дальних магазинчиках, где-нибудь в трущобах большого города, которые и опытный житель не нашел бы, решись искать. Ведь как сейчас изнеженному человеку разглядеть за обилием неона и подсветки затертые вывески, где в полуподвалах тлели и пожирались молью забытые сокровища.
Но то изнеженный человек, а то Барнс и Роджерс — сверхлюди, как у Ницше, прямиком из сороковых.
Барнс и Роджерс, которые, как контрольный в голову — одетые в до того щемяще памятные по стилю вещи, что Броку понадобилось несколько долгих минут: во-первых, чтобы оторвать взгляд от широченных плеч Стива, а во-вторых, чтобы перестать прикипать глазами к заднице Барнса, подчеркнутой и дразняще отчетливо обрисованной тканью брюк.
Все решилось одним днем — одна неуклюжая попытка Брока одеться так, как давно хотелось, одно столкновение в лифте с живыми легендами, два взгляда, облизавших его с ног до головы.
— Ты видишь то же, что и я, Стиви? — в охриплом голосе Барнса темные нотки, которых Брок раньше никогда не слышал. Брок поднимает глаза.
Во взгляде Роджерса такая тьма, живая, дикая и бурлящая, что Рамлоу отшатывается на шаг, и едва не выпадает из открывшихся ровно в этот момент дверей лифта задницей вперед, в последний момент пойманный за руку, затянутый обратно в кабину и почти похищенный двумя супрами, без спроса увезенный на предпоследний этаж.
Баки целуется напористо, жадно, голодно, а еще абсолютно точно не против делиться — это Брок понимает, когда закончив целовать Стива, Барнс переходит на него, а к загривку аккуратно прикасается влажный теплый язык — капитан Америка пробует его на вкус, а потом прикусывает тонкую кожу, и от практически безболезненного, но знакового жеста, у Брока коленки подкашиваются.
— Сегодня, в восемь, у нас дома, — безапелляционным тоном заявляет Кэп, и добивает: — Покажем, как надо такие вещи носить. Рубашка ужасная, — и оставляют его в лифте одного, растрепанного, зацелованного, со стояком, оттянувшим ширинку.
Остаток дня Брок уже не запомнил, впечатленный по самое не могу верностью легендарной парочки.
А ровно в восемь ему открылась дверь, шагнув за которую, он попал в мир, в который так хотел в пятнадцать. В тридцатые, шагнувшие к нему вместе с улучшенным санузлом, электричеством и двумя самыми горячими, самыми желанными мужиками на белом свете.
Теперь он стоял перед зеркалом, одетый в одежду с чужого плеча, краснел от одних взглядов и плавился от тихого голоса. И Броку хотелось большего, уже давно — гораздо большего. Например — сделать шаг назад, вжаться ягодицами в чужие бедра, запрокинуть голову, подставляя губы, в один шаг оказываясь с открытой шеей для второго, чей взгляд успел проделать дыру у него в затылке.
До сих пор не веривший и ошарашенный утренним напором, Брок неожиданно тряхнул головой, взглянул сам на себя в отражении и дернул уголком губ.
Как в танце, нога сделала шаг назад.
