Давай останемся друзьями? Ну, конечно, давай!

      Они пьяные в хлам подростки, которых оставили наедине друг с другом, и случившееся стало самым закономерным исходом. Стэнли свалил домой, самый преступно трезвый среди захмелевших друзей, Билл заснул в обнимку с подушкой на видавшем виды диване, Бен и Бев благополучно удалились на кухню полчаса назад, якобы «освежиться и попить». И либо они отвлеклись на что-то более значимое, например, конечно, чтение друг дружке стихов, либо ставили рекорды в книге Гиннеса по поглощению воды. Дома у Тозиера был восхитительно успокаивающий вечер, уехавшие в отпуск родители неделю не грозились мелькать на горизонте, так и оставленная включенной музыка заполняла все комнаты на первом этаже и отголосками, отдельными нотами, поднималась наверх.       Даже за плотно закрытой дверью комнаты Ричи слышались отдельные ее мотивы, можно было бы с легкостью угадать ту или иную мелодию, если бы кто-то к ней прислушался. Но ребят интересовало нечто другое. Тебе плевать на подобранный тихоней-Урисом саундтрек, если по твоему телу блуждают обжигающе холодные руки, а собственная футболка задралась едва ли не до подбородка. Господи, при таком раскладе, ручаюсь, тебе будет плевать даже на треклятый атомный взрыв в соседнем городке… В этом случае единственной важной проблемой казалось бы то, что ты, возможно, не успеешь кончить.       Ричи не шутил про поцелуи Эдди, которые оказались со вкусом бальзама «бабл гам», мокрые и сладкие до одурения. Сейчас действовал не сам Ричард, вместо него телом руководила выпитая половина текилы. Каспбрак выпил намного меньше, но это не означало, что он был хоть сколько-нибудь трезвее. Скорее наоборот, его выдержка сдала раньше, когда они поднимались по ставшей неожиданно крутой лестнице, где он был вынужден повиснуть на Ричи, дабы не покатиться вниз. Сомнительная, но неимоверно приятная точка опоры. Мир плыл перед расфокусированным взглядом, смешивая цвета, свет и тени, и Эдди толком не помнил, как все началось. Тозиер подбил его танцевать, взяв на слабо, а потом что-то вспыхнуло внутри, сворачиваясь узлом внизу живота, тянущей, приятной тяжестью. В ярком освещении гостиной, забывший свои очки на столе, Ричи выглядел невероятно красивым. Он улыбался, и надо было быть полнейшим идиотом, или хотя бы трезвым идиотом, чтобы не захотеть прижаться к влажно блестящим губам.       Эдди считал себя весьма умным.       Впервые за все время их дружбы Ричи так много молчал. Он целовал тонкую шею неумело и неуклюже, имея в качестве ориентира только романтические комедии, которые мать смотрела по вечерам и заставляла сына сидеть рядышком, и порно. Эдди зажимался, открывался, задыхался, едва успевая дышать, шумно сглотнул слюну. У него с этим все обстояло еще хуже — спасибо строгому воспитанию родительницы, он не то, чтобы смотреть порнографию, боялся лишний раз прикоснуться к члену, тут же изучая ладони на предмет бородавок. Когда тебя вовсю лапал Тозиер, о подобной ерунде почему-то не вспоминаешь. Физиология вещь не сложная, в таких вопросах уж точно. Тело истосковалось по ласке и нуждалось в ней, и ее, черт подери, давали сполна. Ричи укусил его куда-то в область плеча, оставляя первый в жизни засос, втягивая светлую кожу, только усиливая тем самым расцветавший там синяк. Он надавил коленом, притерся к паху друга, расположившись между его ног. Эдвард простонал. Этот звук не был похож на те, которые обычно пародируют в фильмах для взрослых грудастые женщины. Искренний, раскрепощенный, от обжегшего ухо порывистого выдоха Ричи буквально почувствовал, каким болезненным спазмом становилось все накатывающее и накатывающее возбуждение. Несмотря на алкоголь, они оба не могли до конца побороть смущение: оставались в мятых футболках и тогда, когда уверенная ладонь Тозиера протиснулась за пояс шорт.       Да, они займутся этим самым неловким подростковым сексом в одежде, о котором большинство впоследствии жалеет. Это абсолютно нормально. Потому что Ричард давно смог признаться самому себе, что ни одна девчонка не могла быть и вполовину прекраснее угловатого и резкого Эдди с двумя поясными сумками, напичканными доверху лекарствами первой и второстепенной необходимости. Потому что Эдвард, откинувшись на подушки с закрытыми глазами и чувствуя, как быстро вращается комната вокруг него, пока не нашел в себе сил признать все то же самое, но в отношении Ричи. Потому что они пили вместе весь вечер, танцевали медленный танец в обнимку, вжимаясь всеми возможными частями тел, потому что Беверли и Бен сидели на полу кухни с выкраденной бутылкой вина и действительно, блять, обсуждали поэзию, и потому что Денбро снились какие-то дикие кошмары про клоунов.       Их петтинг идеально вписывался в эту атмосферу, и было бы глупо лишать выходной день капельки предсказуемости. Ричи удивленно посмотрел на Эдса, отчетливо чертыхнувшегося сквозь зубы, приподнявшегося, чтобы стянуть чужие джинсы. Полностью.       — Так… ну, удобнее, — запинаясь, не узнавая собственного голоса, проговорил с усилием Эдди, снова ложась на спину, притянув к себе Ричи за воротник. Послышался отчетливый треск ниток, и тот не сдержался от смешка.       — А ты прям секс-машина в сравнении с твоей мамашей…       — Клянусь, одна шутка про мать с моим… с твоей рукой там, где она сейчас, — Эдвард задохнулся на полуслове от ощущений, от которых пальцы на ногах — и те поджались от удовольствия, — и я протрезвею и дам по твоей ухмыляющейся…       — Эдс, можешь не продолжать. Твоя, блять, трезвость сейчас самая весомая угроза, — Тозиер, предвкушая недовольство, продолжил прерванный поцелуй. Выходило намного лучше, когда рты у них обоих оказывались заняты чем-то более продуктивным. Ричи лег рядом, прижимая к себе Каспбрака, не отрываясь от его губ, по-прежнему казавшихся приторными и вкусными.       Ладонь скользила по члену, опускаясь и поднимаясь, собирая всю выступавшую смазку, чтобы как-то облегчить движение. Конечно, можно было достать припрятанную под матрасом смазку, но Ричи пока не горел желанием такой откровенности и признания в том, насколько часто и осознанно он мастурбирует. К черту, сейчас обойдутся тем, что имелось, к тому же постанывающий, тянущий к нему свои руки Эдди едва ли был чем-то недоволен. Это было необычно — чувствовать чужую пульсацию в своей руке, то, как выступали вены под чувствительной, горячей кожей, как непроизвольно толкались вперед бедра, стремясь продлить контакт. Придвинувшись поудобнее, стащив нижнее белье, Ричи потерся, стремясь как-то сгладить болезненную отчетливость своего возбуждения. Было тяжело сносить даже прикосновение ткани. И он действительно подавился, когда Эдди решительно сжал пальцы, слишком сильно зацепив нежную головку. То ли застонал, то ли тихонько взвыл, зарываясь носом в мягкие каштановые волосы, выгорая внутренне от изобилия всего.       Маменькин сыночек, который отказывался купаться с ними в любом избежавшим хлорирования водоеме, вполне сносно («потрясающе-восхитительно-боже-продолжай») дрочит ему. Ричи поймал взгляд из полуопущенных ресничек, чересчур пошлая картина вместе с горящими и припухшими губами, ярким розовым румянцем на щеках, с одеждой, скатавшейся в рулончик поперек груди. Черт. Черт, черт, черт. Ричард дышал ртом, умоляя себя отвлечься, не смотреть, не кончить так запросто. У Эдди таких понятий о мужской гордости, к его великому счастью, не было, и он просто изнывал от получаемого наслаждения. Он легко подстроился под ритм руки Ричи, точно также лаская его самого, но думать мог только о том, что творилось с ним самим. Напряжение росло, голова кружилась все сильнее, точно организм принципиально решил не трезветь.       Или пьянил кислород от того, что он так часто дышит своим неосознанно широко раскрытым ртом?       Тело подкинуло в воздухе, оно дернулось, как лопнувшая перетянутая струна, и вскрик был похож на что-то среднее между всеми эмоциями мира, доступными человеку, мальчишке, нырнувшему в прелести пубертатного периода. Он кончил, и потому особенно сильно стиснул руку, забыв о том, что вообще-то это может быть неприятно Ричи. Обошлось. Наоборот, Балабол излился следом, молча стиснув зубы до скрипа, зажмурившись до вспышек, замерев и мелко подрагивая. Кончая, он еще пару раз провел ладонью по опадающему члену Эдди, размазывая белесую сперму, не успевшую засохнуть, даря тем самым продолжение сладкой истомы. Наконец, он смог позволить себе просто лечь рядом.       Оба шумно дышали, Каспбрак перевернулся на бок, чтобы уткнуться в острые ключицы Ричарда, не зная, куда полагалось в таких случаях деть руки. Обычно парочкам приходилось обниматься. Из последних сил Ричи поправил белье на них двоих, натянув после тонкое, скомканное где-то в ногах, одеяло. Был август, но последняя неделя выдалась на редкость холодная… что ж. Они отыскали идеальный способ греться. И да, Ричард обнял его сам, вслушиваясь, как ритм собственного сердца впервые перекликался с чужим. Вариация азбуки Морзе. Дыхание Эдди благополучно выровнялось, и Ричи смог расслабиться полностью, потому что он совсем не помнил, куда они задевали все сумки мальчишки-астматика, и где во всем немаленьком доме нужно было бы искать ингалятор.       — Утром мы сдохнем от стыда, — сонно пробормотал Эдди, потеревшись носом о такое уютное и родное плечо. Ричи думал только о Мосте Поцелуев, где месяц назад, судорожно озираясь по сторонам, дрожащими руками выцарапывал «Р+Э».       — Если мы что-то вспомним, — горько прошептали остатки текилы в Ричи, пока он сам, уже трезво и, руководя собой, поцеловал макушку провалившегося в сон друга. Как после любого подросткового секса или случайного поцелуя, что в случае их возраста приравнивалось к чему-то идентичному по значимости, они по-прежнему оставались «друзьями», и рьяно пытались убедить самих себя в этом.       Они помнили. Слишком отчетливо, и это был не самый лучший удар по нервно качнувшемуся в похмельной судороге сознанию: проснуться с лучшим другом в объятиях, с переплетенными руками и ногами под одеялом, с одеждой самого непотребно красноречивого вида. С присохшими к животам и ладоням показательными разводами. Проснуться, чтобы увидеть, как на чужой шее целый букет из следов, по которым грамотный специалист запросто снял бы соответствующие слепки зубов. Слепки, которые привели бы его к Ричи Тозиеру, забавно щурящемуся без очков, красному, испуганному. Какому-то Ричи из параллельной вселенной, который ненароком прикусил себе язык.        — Миссис Кей меня убьет, даже если я пообещаю жениться? — голос звучал глухо, от жажды и радикально испорченного настроения.       — Блять, Ричи!..       — Хорошо-хорошо, я просто предложил. А если пообещаю жениться на тебе? — корявая шутка не прокатила, как и миллионы ей предшествующих, но сейчас она приобрела максимально фатальный, катастрофический оттенок. Часы на прикроватной тумбе показывали девять утра. Скоро встанут другие Неудачники, если уже не успели проснуться, поэтому Тозиер, нехотя, поднялся с кровати. Эдди поднял на него вопросительный взгляд. — Что? Мне надо дать тебе какую-нибудь кофту. Ребята может и промолчат, но твоя мамаша может реально подать на меня в суд за совращение…       — Мы оба несовершеннолетние, — потирая шею, на которую стремительно переполз румянец, сказал Каспбрак, поднимаясь следом, чтобы хоть как-то привести себя в порядок. Земля едва не ушла из-под ног, тошнота комом подкатила к горлу, и Эдди прокашлялся, чтобы хоть как-то ее подавить. — Ричи…       — Ну что еще? Извиняться я не буду, мы оба хороши, — буркнул мальчишка, с головой зарывшийся в комод с вещами, чтобы выудить что-то мало-мальски приличное, а именно стиранное и глаженное.       — Я не про это. Не мог бы ты… ну, свои штаны застегнуть?       — Да ебаный же ты в рот! — Ричи бросил кофту в мгновение ока перехватившему ее Эдди, и закрыл лицо собственными ладонями, шумно выдохнув. Он максимально облажался со своей первой влюбленностью, толком не успев ее осознать и распробовать.       Конечно, они останутся друзьями. Не будут больше друг друга трогать, не станут больше никогда целоваться. Это аксиома подобных случайностей, думал Ричи, спускаясь по лестнице вниз, направляясь сразу на кухню со стремлением выпить разом литровый графин фильтрованной воды. Единственное хорошее за день — уснувшие на полу двое друзей, держащиеся за руки. Марш устроилась на широком плече Бена. Второй рукой он обнимал ее, она же придерживала пустую на две трети бутылку вина.       Тозиер поборол в себе неистовый порыв выхватить ее из рук девушки и допить.

***

      Быть друзьями до смешного просто, ровно до того момента, пока не понимаешь, что у тебя удивительно перманентный стояк на этого самого друга. После этого дружба приобретает такой сильный оттенок неловкости, такой выраженный, что банальное общение, даже не особо и доверительное и откровенное, складывается из рук вон плохо. Вы даже гребаную погоду не сможете обсудить без смущения. Сидеть за одной партой, сталкиваясь тянувшимися к учебнику одновременно руками, одновременно повернувшиеся головы. Так близко, что почти соприкасались носы.       Такие ситуации не были милыми и забавными, скорее как внезапный разряд тока, и вдруг оказывалось, что ты сидишь на электрическом стуле.       От неловкости хотелось провалиться сквозь землю, но получалось только краснеть и что-то мямлить себе под нос. И носить с собой на уроки собственный учебник, наплевав на заметно раздувшийся тяжелый портфель. Стоило признать, что ребята походили на человека, который болен серьезным недугом, но всячески лечит симптомы болезни, а не ее очаг.       Особенно тяжело им приходилось в тайном убежище Хэнскома, максимально ограниченном пространстве, где не столкнуться хоть раз было за гранью физических возможностей. Здесь все у всех на виду и в постоянном контакте. Там у них был воздух один на двоих, и несколько пар удивленно и подозрительно взирающих глаз. Ричи был уверен, что друзья догадывались, Эдди ежился и огрызался на любую реплику, в которой чудился намек. В общем-то, никто из них двоих не мог похвастаться особой скрытностью. Волей-неволей начинаешь замечать, когда двое твоих приятелей, прежде преспокойно лежавшие в одном гамаке, вдруг начали шарахаться по углам от малейшей угрозы соприкоснуться. Ричи, как и раньше, шутил. Эдди зарекался пить, жаловался и изображал из себя оплот здравомыслия и рассудительности. Но целостная картинка ломалась.       Что-то было не так. Это понятно и слепому. Тозиер яростно заверял всех, что нет, они не поругались, ничего подобного. Просто… все хорошо. Под скептичные переглядки он продолжал твердить зазубренную с искренней улыбкой фразу: все хорошо.       Просто он умирал каждый раз, когда нужно было окликнуть Эдварда, произнести его имя, сокращенное на свой манер. Эдди Каспбрак состоял из огромного количества деталей. Закушенные губы, бесконечные однотонные пластыри, в таком количестве, будто он прятал завод по их производству у себя в подвале, которые вечно вываливались из приоткрытой сумки. Ричи на фоне чувствовал себя пустышкой — неинтересный, однотипные шутки, горделиво вздернутый нос, хотя он точно такой же лузер. Эдвард в его глазах был чем-то… кем-то. Кем-то до усрачки важным, кого он ни в какую не хотел бы от себя отпускать. Это чувство собственника особенно агрессивно подкатывало в те моменты, когда чертов Каспбрак преспокойно общался с дылдой из параллельного класса, белокурой девчонкой, профессионально строившей ему глазки, очередной новенькой. Она рассказывала упоительные истории о Лас-Вегасе в обмен на помощь по истории, и Эдди решил или ответить ей взаимностью, или был тупицей, не сумевшим отличить особого женского интереса.       — Мы же останемся друзьями?       — Ну, конечно!       Почему бы, блин, и нет. От этого же никто еще не сходил с ума, не так ли? Только друзей не ревновали, не таким образом уж точно. Не прыгнешь же перед подкатывающей к твоему другу девушкой с криком, чего ты, мол, на него пялишься? Да, он похорошел, чего ты, новенькая, отметить не в силах, а сегодня как-то особенно удачно уложил волосы, но какое тебе дело?       А какое тебе?       Любовные похождения Эдди, или попытки их начать, никоим образом не должны были его касаться. В этом-то и была суть забыть ту утреннюю неловкость с поспешным натягиванием одежды наизнанку и безвкусным от волнения завтраком. Если бы у Ричи было бы какое-нибудь физически воплощенное альтер-эго, оно бы обязательно дало следующий совет.       Заведи себе, наконец, бабу, или пацана, или блядского хомячка, которому будешь ныть о своей несчастной судьбе, пока тот наворачивает десятки кругов в малюсенькой клетке, только прекрати эти убогие страдания! Несмотря на весь выстраиваемый вокруг себя образ, Ричард не был никаким «альфой» или мачо, парень, предпочитавший носить аляпистые гавайские рубашки в уродливых из-за своих непропорциональных размеров очках. Он легко пошел на попятную в тот же вечер, когда Каспбрак позвонил с единственным возможным после случившегося между ними вопроса. Ричи же, соглашаясь, думал об одном: надета ли до сих пор на Эдди одолженная им серая кофта с высоким воротником, таким, что самый его край непременно касался бы подбородка?       Он думал и думал о кофте, представляя в голове обжигающе четкий образ, от которого веяло наивным, влюбленным возбуждением. Это помогало справиться с собой, чтобы не зареветь прямо в трубку.       Вся школьная шпана считала своим долгом дразнить Ричи, как пидора и голубка, как будто он ходил по детским площадкам в длинном плаще на голое тело и собирался выставлять его на обозрение всех младших братьев своих однокашников. Но леденцами в карманах он обычно, к счастью, заманивал не детей, а только Эдди. Быть педиком, назвать кого-либо этим звонким словечком, означало самое серьезное оскорбление в Дерри и соседних городках, тоже самое, как если бы тебе харкнули в лицо. Тозиер не то, чтобы обижался, прекрасно понимая, что это самая обычная травля слабака. Если бы Генри и его вездесущая компания на самом бы деле узнали о наклонностях его катившийся в тартарары сексуальной ориентации, было бы намного хуже. Наверное, его бы уже давным-давно прибили бы и прикопали бы тело на каком-нибудь неприметном пустыре.       Плюс пункт в копилку. У Ричи не было никакого права втягивать в неприятности Эдварда, правильного пай-мальчика, претендовавшего на стипендию в престижном колледже, потому что… ну понимаете. Будущее важнее подростковых отношений. Пусть свое собственное будущее Ричи представлял смутно, но чувствовал ответственность за другого. Важность жизненного определения Эдса, так сказать.       В общем, тысяча и одно оправдание. На деле Ричи был просто трусом, и если бы не математичка, наверное, им бы и остался. Все произошло как следствие цепочки совпадений: их попросили сходить в школьную библиотеку, чтобы принести классу поступившие на этой неделе новые учебники. Мисс Айвз решила показать какие-то чудесные задачки, которые, с ее слов, в новом издании представлены гораздо лучше. Они шли медленно. Шаги отдавались эхом в пустом коридоре. По пути, на лестнице между вторым и первым этажами, Тозиер заметил развязавшийся шнурок, и наклонился, чтобы его подтянуть.       — Ну и как долго? — раздался над его головой тихий голосок, и Ричи поднял недоуменный взгляд. Эдди пытался выглядеть сурово, скрестив на груди руки, но выглядел скорее мило, будто обнимал сам себя. Не дождавшись ответа на свой вопрос, он серьезно нахмурился и повторил его. — Как долго будет продолжаться вся эта ерунда?       — Детка, прости, но задаюсь тем же вопросом. До выпускного осталось всего-то пара лет, потерпи, — пожалуйста, думал Ричи. Пожалуйста, позволь мне увести все это в нашу очередную шутку, и, быть может, когда-нибудь все станет, как раньше.       — Ты знаешь, про что я, — по спине Ричи пробежал липкий холодок, а грудь неприятно сдавило, как бы тисками. Он все-таки расправился со шнурками, выпрямившись. Еще год назад он был выше Эдди на полголовы, но сейчас они заметно сравнялись. Глубокий вдох, чтобы успокоиться и унять дрожь в руках. — Ричи. Мы ведь не друзья.       Спасибо. Спасибо за вбитый в крышку гроба гвоздь.       — Ты это сам предложил, — срываясь на оправдания, ответил Ричи, резко посмотрев в глаза «друга» детства с таким вызовом, что тот едва не отшатнулся к краю лестницы. Накипело как-то чересчур многое. — Это ты позвонил мне и стал нести этот бред, ты со своим проклятым чувством вины за пьяную херню, ты делал на этом внимание, и ты будто специально стал общаться с этой блядской идиоткой…       — Мэри лесбиянка, Рич, — это было сказано шепотом, почти одними губами. — Мы говорили… короче, ее родители переехали сюда, чтобы она исправилась. В крупных городах все по-другому, а мы так и так не собирались задерживаться в Дерри, так что какая всем разница. И, господи боже, признайся: ты тоже чувствовал вину. Только не просто за «пьяную херню».       Ричард ненавидел подтверждать собственные ошибки, хотя совершал их достаточно часто, чтобы к этому привыкнуть, но да, Эдди был прав. Он мучился угрызениями совести вовсе не потому что подрочил кому-то спьяну, и испытал в процессе всего этого самое сильное за всю жизнь наслаждение, а совсем по иному поводу. Во всем случившемся, благодаря выкраденной из магазина бутылке хорошей текилы, была незаконченность, одна незавершенная деталь. Это был самый лучший момент для признания, упущенный по собственной глупости. Плавая в пьяном дурмане и кутаясь в чужих объятиях, не хотелось решать что-то серьезное. Хотелось представить хотя бы на миг, каково это, чувствовать себя самым счастливым на свете.       Безлюдные школьные коридоры подходят для романтичных сцен на порядок хуже, но за неимением лучшего…       — Эдс, кажется, я тебя люблю, — и он мог бы вставить сюда десяток разносортных шуток и двадцатью способами минимум вот так сходу помянуть Соню Каспбрак, но не стал. Эдди оказывал на него некое благотворное влияние своим общением и, Ричи уверен, этого влияния не избежать и в будущем.       Взять одного определенного человека за руку — самое главное в жизни человека, если вы об этом еще не знали.       — Наконец-то, не прошло и полугода.       — Бля, а вот общение со мной тебе вредит, — Тозиер поправил сползавшие к кончику носа очки, — ты не только перестал быть маминой деточкой и девственником, но и научился подкалывать. Подожди! Так к чему была вся эта херь с друзьями? Раз ты весь из себя такой не против ходить со мной за ручку.       — Я просто надеялся, тогда, когда звонил и предлагал это, — Эдди сжал ладонь в ответ, переплетая пальцы, — что ты откажешься.       Теперь личная жизнь Эдди Каспбрака официально стала не менее личным делом Ричи.