nacht in antwerpen

      Пока мы ехали в Антверпен, у Бориса не закрывался рот. Он активно жестикулировал здоровой рукой и звучно цокал, когда случайно вскидывал в воздух еще и простреленную, пока обещал мне бриллиантовые горы — буквально — и много-много холодной воды.       — Развеем прах твоего пальто над Шельдой. Это очень поэтично, да? Когда человек сжигает пальто, сразу понятно становится: он на пороге новой жизни!       Сидящий за рулем Юрий на такое умозаключение отреагировал булькающим смешком, и Бориса это только вдохновило на очередной монолог о судьбе и бесконечно удивительной ее предопределенности. Я слушал вполуха, глядя на проносящиеся за окном пейзажи, и думал о Пиппе. Понравилось ли ей ожерелье, нашла ли она записку, поняла ли, что я имел в виду? Понимал ли я сам, что имел в виду?       —…в музей Рубенса. Ты точно оценишь, постарайся только ничего оттуда не стянуть, — я перевел отсутствующий взгляд на Бориса, и в этот самый момент он весело мне подмигнул.       — Еще долго ехать?       — Часа за полтора домчим, — Юрий с гордым видом оглянулся на нас, ища одобрения, будто здоровый старый пес, который приносит в зубах тапки.       — Ничего, если я подремлю?       — Что за вопрос, Поттер? Юра, ну-ка притормози.       Машина с тихим шорохом съехала на обочину, и Борис, нежно взъерошив мои волосы, переместился на переднее сидение, чтобы я мог вытянуть ноги. Не то, чтобы вышло в самом деле хорошо: целиком я не помещался, поэтому колени все равно пришлось согнуть, но особенных неудобств такая поза не доставляла. Мне казалось, я давно перестал чувствовать свое тело, окончательно разделившись с ним во время последнего прихода, но за куртку Юрия под головой вместо подушки был все равно благодарен. Мягкая гладкая кожа сильно пахла сигаретами и чем-то еще — кровью? — об этом думать не хотелось.       Лежа на сидении полубоком, я прикрыл глаза и слушал, как Юрий с Борисом тихо переговаривались на своем журчащем украинском. Мне всегда нравилось, как меняется голос Бориса, когда он переходит с английского языка на родной, будто бы растягиваясь во все стороны и расцвечиваясь десятками новых красок, ярких и густых. Интересно, происходили ли и с моим голосом подобные трансформации на занятиях разговорным русским? Скорее всего нет, скорее всего я на русском звучал точно так же, как Энди ходил под парусом. Энди, бедный, бедный Энди…

***

      В следующий раз я открыл глаза от того, что кто-то мягко трепал меня за плечо.       — Приехали, — вытащив из кармана пиджака очки я нацепил их на нос и увидел над собой лицо Юрия. Из-за того, что он стоял сзади, улыбка вышла перевернутой, как гримаса на какой-нибудь карнавальной маске, так что я поспешил сесть и тут же пожалел об этом — от резкой смены положения перед глазами заплясали черные пятна. Бориса на переднем пассажирском сидении уже не было, у меня сразу неприятно засосало под ложечкой. Юрий, видимо, прочитал это на моем лице, потому что в тот же миг добавил:       — Он сейчас вернется, все в порядке.       Когда мы выезжали из Амстердама, было около трех часов дня. Сейчас уже заметно вечерело, пусть солнце пока не село, и через окно автомобиля я видел медленно прогуливающихся людей, так же медленно проплывающие рваные облака и пряничные домики с открыток. Мне с трудом верилось, что в одном из таких может жить Борис.       — Это хороший район, очень спокойный, камер на каждом углу понатыкано, вот никто и не суется, — Юрий протянул пачку сигарет, но я отрицательно покачал головой, он закурил. — Как в сейфе. Недешево, конечно, но главное ведь безопасность.       — Ага.       Мы неловко замолчали. Вернее, мне-то неловко не было: не решаясь даже ступить на насыщенного цвета брусчатку я так и сидел в машине, рассматривая все вокруг словно бы через скафандр, как диковинная рыбка, будто если высуну голову — тотчас же задохнусь. Борис вернулся через несколько минут, хлопнул Юрия по плечу — «Dyakuyemo» — и рукой поманил меня за собой.       — Пойдем, Поттер, у человека заслуженный выходной, а мы его задерживаем. Ну, что расселся?       Как в тумане я послушно подался вперед, до последнего уверенный, что вот-вот сейчас, с первым шагом, с первым вздохом у меня лопнет голова, но ничего конечно же не случилось. Только пространство вдруг раздалось в стороны, окружая нас сказочным европейским колодцем, ватным снегом и тихим праздничным перешептыванием не отдельных редких прохожих, а всего города целиком.       — Сюда.       Вопреки всем моим возможным ожиданиям, Борис действительно жил в квартире одного из домов на шестом этаже, до которого пришлось подниматься пешком. После каждого пролета Борис ободряюще выдыхал что-то вроде «Davaj!» или «Yeshcho chut-chut!». Я не узнавал слов, зато узнавал интонации, и тяжело дыша преодолевал ступеньку за ступенькой вслед за Борисом, который даже с больной рукой умудрялся легко взлетать по ним, что тот щегол, то и дело оборачиваясь на меня, так что волосы каждый раз смешно пружинили. Наконец нужный этаж, железная дверь с числом 19 на ней, и мы, два героя или антигероя, тут попробуй разбери, переступили порог квартиры.       — Mi casa es su casa, — Борис широко улыбнулся, небрежно сбросил ботинки в угол и театральным жестом пригласил меня пройти дальше.       Квартира оказалась совсем небольшой, но уютной и чистой ровно настолько, насколько я ни за что бы не смог представить в отношении Бориса. Стены теплого белого оттенка, минималистичный скандинавский стиль в интерьере, складывающаяся в идеальный ансамбль фабричная мебель и выдающая нечастые визиты пустота. Ни тебе серпов, ни молотов, только небольшой изящный ловец снов покачивался под потолком, сверкая в свете льющегося из панорамных окон закатного солнца нанизанными на свисающие нитки слезами хрусталя.       — Я взял его для тебя у одного индейца. Мы обдолбались вместе, и что-то зашел разговор об астральных телах, медитациях, этой всей мути, я и говорю, у меня, мол, друг страдает от кошмаров. Я же помню, как ты ночью вскакивал, мокрый, бледный — жуть, — он передернул плечами, — вот, ну и спросил, может, есть какая-нибудь магическая травка, чтобы тебе подушку набить ей и нюхать перед сном. А индеец этот, значит, говорит, что травки — полная ерунда, и у него кое-что получше есть. И подарил мне этот ловец. Только я не знал еще тогда, где тебя искать, так что решил похранить пока здесь, напитать его энергией солнца изо всех сил.       Мы оба наблюдали за ловцом как завороженные, слушая дыхание друг друга, и я очень дерзко решил, что есть в нем что-то от спасенного нами «Щегла». Нечто бесконечно красивое и такое же хрупкое: те же мягкие перышки, выглядящие издалека как небрежные мазки краски, тонкая шелковая паутина, заточённая внутри гибкого кольца из веток, прозрачные камешки, от которых, если повесить оберег в правильном месте, на стену обязательно будут бликовать озорной россыпью радужные капли. Прикасаться к ловцу казалось почти кощунством, поэтому я задержал дыхание, когда Борис подошел к нему и, вытянув руку, аккуратно, почти нежно снял, протянул мне.       — Я тебе потом расскажу, как его заряжать нужно. Убери, чтобы не забыть, и можешь в душ сходить, я пока соображу нам перекусить.       Ванная была под стать квартире: белоснежная чаша на позолоченных лапках стояла прямо под узким окном, откуда на пол падал прямоугольник почти оранжевого света, который я сперва и вовсе принял за ковер. Блестящая той же безупречной чистотой раковина, два халата — белый и синий, и если бы не полная до краев пепельница стоящая на резном банном столике, вполне можно было решить, что мы в очередном отельном номере. Я стянул пиджак, брюки, грязную рубашку с бельем, и, подумав немного, все-таки запихал одежду в стоящую здесь же стиральную машину. Вдруг в дверь два раза быстро стукнули, и на пороге показался Борис, босой, в растянутой черной футболке и клетчатых пижамных штанах.       — Они не работают сейчас. Праздники, видишь ли. Ты можешь себе представить? — в одной руке он держал телефон, а во второй — низкую стопку одежды, я разглядел хлопковые брюки, футболку и чистое белье. — Ноги моей там больше не будет, к черту «Доминос». Суши, лапша из коробок?       Борис положил одежду на стиральную машину сверху, совсем, кажется, не смутившись, моей наготы, и задумчиво потер губу.       — Приготовим сами?       Готовить самому мне не столько не хотелось, сколько попросту не моглось: я явственно чувствовал, что температура снова поднимается, и даже получаса у плиты бы не вынес, а заставлять готовить одного Бориса было бы нечестно. Кроме того, я редко отказывался от китайской еды навынос, втягивая ее в себя обжигающе горячей, будто пытаясь так оживить замерзающие все сильнее с каждым днем воспоминания.       — Лапша из коробок и суши звучит замечательно. Побольше тунца и не забудь васаби.       — Вот это настрой. Тунец, васаби, они доставляют сакэ? Мы просто обязаны выпить сакэ.       Когда Борис вышел, уже через мгновение начиная громко разговаривать с кем-то на голландском по-телефону, я быстро принял душ, вылив на себя почти половину флакона яблочного геля ядовитого зеленого цвета. Борис сразу это заметил — с улыбкой уткнулся носом куда-то мне за ухо и хохотнул тепло и щекотно.       — Только не говори, что это средство для мытья ванны, — я не знал по-голландски никаких слов, кроме «кражи», «убийства» и подобных, что я упорно высматривал в газетах, поэтому привлекательная зеленая субстанция вполне могла оказаться чем-то совершенно не безобидным.       — Нет-нет, думаешь, я бы тогда тебе не сказал? Просто запах классный, сам на себе я не чувствую, а ты прямо благоухаешь.       Запах действительно был по-химически приятным, как у жвачки, которую мы с Борисом рассовывали по карманам, чтобы вынести из очередного магазина. Теперь Борис стал настоящим криминальным авторитетом, а я научился впаривать подделки под видом подлинного Чиппендейла. Чем не история успеха? Для полноты картины не хватало только закусывать водку черной икрой прямо из банок. Когда я поделился этими рассуждениями с Борисом, он зубасто улыбнулся и, разломав палочки, несколько раз щелкнул ими в воздухе.       — Вот видишь, даже нам еще есть к чему стремиться. К следующему твоему приезду обязательно организую и икру, и ryabchikov s ananasami.       Кто такие «ryabchikov» я не знал, но звучало хорошо, как и уверенность, что следующий приезд будет. Верилось в такое, конечно, слабо, и я чувствовал, что вся эта сцена воссоединения не повторится больше никогда, поэтому впитывал в себя шумные звуки, с которыми Борис втягивал лапшу, тепло его плеча рядом, ладонь, сжимающую мое колено, и непрекращающийся поток восхищения: «Видел? Ты видел это? С ума сойти!». Я знал «Убить Билла» почти наизусть, поэтому все больше следил за Борисом, сыто облокотившимся на спинку дивана и глядящим в экран с тем же подростковым восторгом. Я смотрел на него и думал, как же можно, изменившись так сильно, совершенно при этом не поменяться, и где-то между ребер больно потянула колючая нежность. Что с ней было делать? Решение оказалось до боли простым — бутылкой «Абсолюта» и парой любовно разделенных для меня Борисом дорожек. Колоться я отказался, с пьяным уже интересом наблюдая, как ловко чужие худые пальцы управляются со шприцем.       — Я не наркоман, Поттер, а алкоголик. Уж не знаю, что из этого хуже. Наркотики-то бросить легко, если захотеть, а водка — это наследственное, тут уж ничего не попишешь.       Жгут полетел куда-то на пол, пока сам Борис, блаженно прикрыв глаза, шумно и тяжело дышал через нос. Я видел, как ему хорошо, и не мог не позавидовать, задумчиво поглядывая на закопченную ложку. Неужели настолько? Это неприкрытое удовольствие непременно хотелось попробовать на вкус, на ощупь, точно так же пустить по венам, обменяться ощущениями, как мы не раз обменивались таблетками изо рта в рот, валяясь на земле под яркими, как лампочки, пустынными звездами. Кокаин, водка или это я сам — понятно не было — заставили по-змеиному плавно податься вперед, накрыть большим пальцем слегка почерневший шарик ваты на сгибе его локтя и прижаться губами к губам. Я будто бы вернул должок той отвратительной ночи, целуя Бориса не со рвущимся наружу «Прощай», а с вертящимся на языке «С возвращением», которое он наверняка слизал с самого его кончика. Нечесанные кудри податливо мялись под моей ладонью, пока Борис охотно открывал рот, улыбался прямо в поцелуй и даже пытался словить зубами мою губу, но не успел — я отстранился быстрее, только тихо клацнул ими в воздухе.       — Поттер, ты…       — Я тебя люблю.       Вселенная вдруг схлопнулась до размеров одной только Борисовой квартиры, повисшей вне пространства и времени. Щелчок — и у меня за спиной снова такси, отец погиб три часа назад, а в его доме рыдает обдолбанная Ксандра. На руках Поппер, его сердце бьется сквозь хрупкие ребра прямо в мою ладонь, а бледный-бледный Борис почти светится, отражая лунный свет, как сама луна отражает солнечный. Я не сказал это тогда, зато сказал сейчас, и пронесенные через годы слова как будто только прибавили в весе, не рассыпались и не треснули под давлением всех обстоятельств.       Борис посмотрел на меня мягко и пьяно, ласково провел пальцами по щеке, чтобы так же небрежно, как я до этого, вплести их в волосы и притянуть мое лицо обратно к своему, невесомо столкнуть нас лбами. Он коснулся сухими уже губами кончика моего носа и отстранился, безболезненно разрывая наш зрительный контакт, закурил. Вместе с дымом рассеивался и флер момента возведенной мной в абсолют душевной наготы, оставляя после себя только звенящее опустошение и невыносимую усталость.       — Пойдем-ка спать, durashka, хватит с тебя Умы Турман на сегодня.       И мы снова в одной на двоих кровати — что, интересно, сейчас делает Пиппа? — хрустящей чистым бельем. Я пахну жвачными яблоками, Борис — сигаретами, у него — след от огнестрельного на руке, я — облизывая губы чувствую, как немеет кончик языка от оставшихся под носом следов кокаина, у нас общий лихорадочный жар. И когда я проснулся от очередного кошмара — руки в горячей липкой крови, алая рябь на очках, хрипы-хрипы-хрипы — меня, как несколько вечностей назад, обняла перевязанная рука. Борис сонно и недовольно фыркнул, прижимаясь костлявой грудью к моему боку, а затем тихо выдохнул на ухо:       — Ya zdes, spi.       И я уснул.