Личная папка

Шура узнал о программе «Delete.1/4» слишком рано. Ему не было и семи лет, когда тетя Юля решила забыть бывшего мужа. Просто стерла двадцать лет брака и стала жить счастливо. Даже, завела какую-то интрижку, как говорила мама отцу на кухне, когда сыну полагалось видеть тридцатый сон в кровати. - Как стирают память? - Это сложно, сынок, - женщина провела рукой по мягким волосам мальчика. Ее сынишка всегда задавал вопросы не по возрасту. Читал книги, которые не стоило бы давать дошколятам. И смотрел на многие вещи слишком рассудительно для мальчугана. - Это больно? - Нет, процедура занимает не больше пяти минут. Тебе вставляют специальный чип, который блокирует нежелательную информацию. И ты больше не помнишь то, что не хочешь. И забываешь тех, кого не хочешь помнить. - Зачем? - Шура шмыгнул носом. Осенью он всегда простужался. Зато всего раз в год, а не как остальные дети, которые даже толком в сад не ходили из-за слабого иммунитета. Появлялись на неделю, а потом пропадали на месяц. Таких детей мальчик не запоминал, он занес их в графу «неважное». Он давно вел мысленную классификацию людей. Почти сразу же при знакомстве. Например, Пашка из четвертого подъезда поселился в папке «друзья». А вот Света со смешными косичками и в желтом платье обосновалась в «любовь». Через пару лет она перейдет в столбик «неважное», за ней отправится и Паша. - Чтобы быть счастливым, Саша. - Шура, - паренек сморщил нос, кутаясь в одеяло. Ему никогда не нравилось свое имя, но что тут поделать. Воевать с родителями было поздно, осталось принять поражение. Мать еще в три года сказала ему: «Принимай поражения достойно». Вот он и принял. - Шура, - покладисто повторила женщина, целуя сына в лоб, подоткнув одеяло и выключив лампу у кровати. - Добрых снов, милый. - Добрых снов. Мальчик не спал еще час, думая об удалении памяти. Это пугало и завораживало одновременно. Он прикидывал: будет ли в его жизни такой момент, который он захочет удалить. Наверно, стоило стирать только несчастную любовь. Но Шуре было шесть с половиной, и Света угощала его печеньем. О невзаимности он еще не знал ничего.

***

Когда Шурику стукнуло семнадцать, он впервые захотел стереть себе память. Даже поехал утром в библиотеку, чтобы прочесть об этой процедуре больше. Но нашел лишь три скудные вырезки из пожелтевшей газеты. Программа была строго засекречена. Выжечь свои воспоминания «раскаленным прутом» могли лишь избранные. Видимо, у тети Юли были внушительные связи в Москве. До Минска ноу-хау дошло клочками. Как те осторожные заметки, врученные библиотекаршей в пятницу двадцать шестого марта. - Ты когда-нибудь думал о «Delete»? - Нет, - честно признался Лева, болтая худыми ногами в серых кедах. Новый человек в жизни Умана, которого он сначала определил в папку «знакомые», а потом переместил в «друзья». Позже появится отдельная графа: «лучшие друзья». А спустя десять лет личная, именная вкладка с лаконичным названием «Левчик». Бортник об этой системе разделения не знал никогда. Он не любил порядок. Совсем. Даже мысли не систематизировал, не сортировал по полочкам. Не разделял скрупулезно. Шура удивлялся, как его друг еще не сошел с ума в таком хаосе. Тот только смеялся в ответ. - Я почти не нашел информации о программе, - Шурик не любил признаваться в своих неудачах. - У нас ничего нет, вот в Москве или Ленинграде, наверняка… - В Ленинграде? - Бортник задумчиво закусил нижнюю губу. Это не помогало думать, скорее служило привычкой. Шура курил, а Лева закусывал губу. А через полгода тоже стал курить, задыхаясь дымом под насмешливым взглядом карих глаз. Потом научился, а от других привычек избавляться не стал. Через пару месяцев купил кольцо на мизинец и с остервенением крутил его, когда размышлял. Тоже не самая полезная привычка. Но не Шурику судить. Через неделю после того разговора Бортник приперся, сияя как начищенный медный таз. Шура еле сдержался, чтобы не рассмеяться от этого глуповато-надменного взгляда. Тщеславия в младшем товарище было не больше, чем снега в Африке. - Тебе Ленка дала что ль? - Уман не смог промолчать, наблюдая довольную рожу на пороге своей квартиры. Левка и правда выглядел так, словно провел бессонную ночь не за учебниками: выделяющиеся синяки на бледном лице и горящие глаза. У Шуры первый секс был год назад и хоть счастливым после этого он не выглядел, прекрасно знал, что опыт может быть разным. Вдруг его другу повезло? - Не, - отмахнулся парнишка, демонстрируя свой великий похуизм. Но на щеках проступил легкий румянец. Вместо разъяснений он протянул Шуре помятую тетрадку. - Что это? - Я уговорил родителей и поехал к двоюродному дедушке в Ленинград. И пока он не видит, смотался на Невский, там есть библиотека… - Ты ездил в Ленинград? И ничего не сказал? - Это был сюрприз, - юноша виновато улыбнулся. Шурик не любил сюрпризы. Он разочаровался в них в восемь лет, когда родители пообещали на Новый год сюрприз. А на праздник он получил только железную дорогу от подвыпившего Деда Мороза в застиранном красном халате. С чего они вообще взяли, что их сыну нужен этот дурацкий электрический паровоз, когда он мечтал о гитаре? Хуй знает. Но с того момента Шурик ненавидел сюрпризы. Даже больше, чем его лучший друг ненавидел болгарский перец. - Тут… - Да, я переписал всю информацию о той штуке. Ну, когда память стирают. Я подумал, что тебе будет интересно почитать. Уман растерялся, наверно, впервые в жизни. Будь он девчонкой, расплакался бы от умиления. А так. Просто втянул младшего товарища за рукав растянутой олимпийки и крепко прижал к себе, часто моргая. Пускать слезу было нельзя. Прям от слова совсем. - Я хотел утащить пару газет, - признался Левчик, утыкаясь носом в домашнюю кофту друга и еле уловимо вдыхая ее запах, - но там такая вредная тетка была. И я не стал. - Ты еще и вор, - восхитился парень. Бортник, сам того не зная, собрал в себе почти все bingo в личной лотерее будущего гитариста. Кроме ебанутых поступков там было: «умеет слушать», «не пусто в голове», «готов лечь под пули за свои идеалы». Ебанутых поступков в жизни Умана не хватало, поэтому в лучшем друге он хотел видеть некую безуминку, как говорила мама про Леву. И это было комплиментом. Наверно. В этот момент, стоя с дешевой тетрадкой и обнимая Леву, Шура понял, что никогда бы не захотел удалить его из своей памяти. Даже если тот окажется жуткой сволочью через пять-десять-двадцать лет.

***

Шура почти задыхался в Белоруссии. Обрастал меланхолией, выкуривал пачку сигарет в день и пил-пил-пил. Безбожно пил в свои двадцать. Столько, сколько за ночь не выхлебает и сторож на каком-нибудь заводике в Минске. Однажды мать не выдержала и предложила уехать в Израиль. Она боялась, что ее смышленый не по годам и милый мальчик просто погибнет тут. Пусть далеко, зато с горящими глазами. И со своей музыкой, которой он дышал чаще, чем воздухом. Шура подумал сутки и начал собирать документы. Лева принял все стоически - это ведь не навсегда. Наверно. В конце концов, давно изобрели самолеты. И телефоны. Созванивались друзья практически каждый день. - Левчик, я узнал столько нового про «Delete», - Шурик понизил голос настолько, что его собеседнику пришлось с силой прижать телефонную трубку к уху, - короче, в Израиле это разрешено, но стоит охуеть как много. Стереть можно как всю жизнь, так и два года, пять или десять лет. Представляешь? Шура действительно был увлечен этой разработкой. Новое сверхоружие его не волновало, клонирование тоже. Зато про чипы «Neo_45» он мог прочесть целую лекцию. И из какого пластика их изготавливают, и как они приживаются под черепной коробкой, и сколько опытов понадобилось провести до внедрения технологии. Лева интерес не разделял, относился к этому легко. Но почему-то знал точно – из них двоих на «чистку» может согласиться только он. У старшего друга на этот счет было особое мнение. - Классно, - Бортник попытался выдуть пузырь из некогда мятной жвачки. Она давно потеряла вкус, но не выкидывать же резинку из-за такой ерунды? - Кстати, я написал новую песню. Послушаешь? - Подожди, - Уман потянулся за листочком с ручкой. Левчик был уверен в этом, как и в том, что на правой руке у него пять пальцев. И на левой тоже пять. А в сумме это десять.

***

- Мне столько всего тебе нужно рассказать, ты даже не представляешь - гитарист заключил друга в объятия, стоило тому выйти в зал ожидания в Израиле, - пойдем скорее. - Я тоже скучал, - Левчик подхватил свой легкий чемодан и пошел следом. Увозить ему было нечего. Пару блокнотов, две пары штанов, свитер, три футболки и нижнее белье. И фотография с родителями. Все остальное можно было купить, а на что не хватало сбережений - заработать и купить. Шурик говорил всю дорогу до квартиры, а потом еще часа четыре, пока они опустошали коньяк на балконе. Теплый ветер трепал его длинные волосы, Лева безбожно долго смотрел на выгоревшие пряди и похудевшее лицо лучшего друга. В Израиле тот скинул килограмм пять, загорел, даже подрос. Или образ в голове Бортника был слишком расплывчатым и он подзабыл какие-то детали. Но когда Шурик уезжал, он был на пару сантиметров ниже. Наверно. - Я так долго ждал твоего приезда, - у гитариста заплетался язык, зато в голове стояла кристальная чистота. Как после генеральной уборки. Шура с малых лет любил порядок. - Я тоже, - Левчик коротко поцеловал друга в висок. И допил коньяк. На балконе сформировалась почти идиллия: подступал рассвет, терпеливо дожидалась своего часа целая пачка сигарет с фильтром, младший товарищ тихо перебирал струны. Шурик задремал у него на плече или просто делал вид. Им было нечеловечески хорошо вдвоем.

***

В какой-то момент оба осознали - надо валить из Австралии. В Россию. Шура принял решение легко, Лева колебался пару часов. Он порядком заебался мотаться по всему свету со своими неизменными блокнотами-штанами-футболками. Но закинул вещи и поехал, оплатив два билета. Оклад Шурика они отложили на запись альбома в России. Или хотя бы на пару песен, если не повезет. - Я нашел для тебя интересную статью, - Бортник подсунул журнал другу, который листал плеер в поисках какого-то трека. В самолете самым разумным было слушать музыку и читать. Уже потом они начали спать даже при недлительных перелетах во время туров, тогда только читали и слушали. На второй год знакомства Левчик придумал синхронизироваться при прослушивании песен: включал альбом, оба слушали одну и ту же песню, а потом следующую и так, пока композиции не закончивались. Иногда солист составлял собственные плейлисты. Шурик его выбор одобрял. И для младшего товарища это стало показателем высшей степени доверия. - Про «Delete»? - Про нее. Шура с нетерпением вырвал журнал и стал листать до указанной страницы. Его лучший друг мягко улыбнулся. Такая самоотдача в изучении странноватой технологии не могла не вызывать восхищения и зависти. У Левы подобной страсти, если не брать в расчет музыку, не наблюдалось. Ему нравился рок-н-ролл и Шурик. Все остальное могло бы попасть в раздел «сойдет», если бы система классификации прижилась в русой голове. Но она там погибла бы мучительной смертью в первый же час своего пребывания.

***

Шура понял, что с лучшим другом творится какая-то хуйня быстро. Он особых признаков тревожности не подавал, но за людьми из папки «лучшие друзья» Уман следил особенно тщательно. И в тот вечер, когда Бортник завел разговор о системе сам, гитарист знал - все пошло по пизде. - А сколько лет можно убрать? - Есть четыре варианта по умолчанию: год, два года, пять и десять лет. Можно удалить всю жизнь, но это самый радикальный способ. В России таких случаев зарегистрировали около тысячи. Хотя и есть и подпольные специалисты… Думаю, там тысяч пять таких идиотов. Не больше. Недавно ввели новую штуку - пациент сам выбирает временной отрезок. Минималка - месяц, а максимум 35 лет. Вообще одной женщине удалили 41 год, но это было рискованно. Чип с таким объемом информации с трудом справляется, может замкнуть и тогда… пизда. - Нихуя, - Лева выпускал кривые колечки дыма в потолок. Сейчас ему больше всего на свете хотелось смять и выбросить последние шесть лет. Чтобы не чувствовать ничего, как мраморный памятник, гипсовая статуя или, на худой конец, пластмассовый арт-объект на выпендрежной выставке. - А тебе зачем? - Для общего развития. Шура промолчал, но не поверил ни разу. Бортник знал, что лучший друг на это не купится. Но больше предлогов не нашел. Говорить правду в тот момент - было хуже расстрела. Гитарист любил «Delete.1/4» также сильно, как и ненавидел. С неподдельным огнем в глазах он читал заметки, смотрел зарубежные и российские форумы с нано-разработками, поднимал архивы и перечитывал труды Фейнмана на английском языке или первый масштабный обзор Танигути, который лично перевел с японского. Но чем больше изучал матчасть, тем больше разочаровывался. Не в изобретении - идея была поистине гениальна, да и к исполнению было всего пару вопросов. Он не понимал людей. С такими возможностями можно было творить великие дела, а они бежали на процедуру, как на удаление волос в интимной зоне. Так бездумно, глупо, непонятно. Стирали из памяти лица, которые и сами бы забыли через пару месяцев. Уничтожали из жизни неприятные моменты и ошибки, на которых стоило бы поучиться. А потом хвастались, мол, я все забыл и начал с чистого лица. Шурику хотелось подойти к каждому и почти закричать в лицо: «В твоей записной книжонке существования и так было пару строк начиркано за всю жизнь, а ты стер последние крохи. Нахуя?», но он такого не делал, конечно. Воспитание не позволяло. Мужчина не строил иллюзий - в его блокнотике не исписана и пара страниц. Есть куда шагать, что отмечать на виртуальных полях, где делать сноски. Он хотел пронести весь свой опыт до смерти. Поэтому никогда бы не вживил чип под кожу. Никогда-никогда-никогда.

***

- Шурик, я обнулился. У Левы за плечами был брак. Который он считал неудачным, но, естественно, ошибался. Намечалась двойная свадьба. Шура души не чаял в Лизке и ее озорной улыбке. У Левчика была лучезарная Ася, быстро растущий Федор и крошечный Авив. - Зачем? - Не смог совладать с чувствами. Лева улыбнулся так печально, что это стоило бы запечатлеть на холсте. И вывесить потом в Лувре, подписав «Разочарование». Шура молча открыл бутылку дорогущего виски, вытащил из холодильника сыр и сел напротив. Говорить было не о чем. Только пить-курить-молча кивать друг другу. - Понимаешь, - солист пьяно растягивал гласные, - я пожалел сразу же. Через три часа. Но было уже поздно, понимаешь? Я идиот, думал, что все можно удалить. Но чип стирает только воспоминания, а не чувства. Представляешь? Лева истерически смеялся, стряхивая столбик пепла на балконе. Пил прямо из горла и кашлял, подавляя очередной рвотный позыв. Уман молчал почти весь вечер. Оглушенный, ударенный обухом по голове. Единственный человек из папки «Левчик» проебался так сильно, что это уже не исправишь. Тогда Шурик занес его в столбик «Идиоты». До утра. А потом вернул обратно. Родных нужно принимать со всеми изъянами, это он понял еще на примере тети Юли. Только слабые сдаются и не прощают. - Сколько ты удалил? - С 2000 года по 2009. До свадьбы. - Ты не помнишь наш первый сольный концерт в России? И Брат-2? И тур со Сплином? - Нет. - А еще ты удалил рождение второго сына и встречу с будущей женой. Лева обхватил руками голову и заплакал бы, если бы мог. Гитарист молча обнял его, прижимая к себе и целуя в район виска. Да, Егор Михайлович поступил как фееричный еблан. Но что теперь не любить его из-за этого?

***

Лева быстро выучил все песни, которые забыл. Ася рассказала про их встречу, свидания и рождение сына. Шурик и Макс в кратком изложении пересказали события из жизни группы, показали клипы и наиболее удачные статьи. Все вошло в привычную колею через месяц. Песни писались, концерты игрались, туры начинались и заканчивались, дуэты записывались, альбомы выпускались. Никаких проблем. Кроме одной - Левчик «украл» девять лет жизни сам у себя. Он действительно вор, но самый худший из всех, что повидал Шура. - Твоему чипу уже семь лет, скажи, ты счастлив? - Нет. Музыканты расположились на съемной квартире, о которой знали только три человека: Лева, Шура и владелец, который ежемесячно получал кругленькую сумму на карту. Квартира не стоила и половины аренды, доплата шла исключительно за молчание. Это был необходимый островок свободы, когда снаружи все заебывало. Они запирались в однушке вдвоем или поодиночке. И пили-курили-говорили-молчали. Даже песни не писали. Для этого есть комфортабельная студия, а тут можно было только восстанавливаться. - Я задам тебе вопрос, а ты ответь честно, хорошо? Шурик надеялся, что человек с личной папкой в его системе классификации обязан быть честным. Если не с самим собой, то хотя бы с ним. Его лучшим другом. Как сам говорил Бортник: «Мы больше, чем просто друзья». Эти высокопарные слова должны иметь хоть какой-то вес, да? - Обещаю. - Ты обнулился из-за Иры или Аси? Лева ядовито ухмыльнулся, но быстро растерял весь свой запал. Пригладил волосы свободной рукой, другой потушил еще «живую» сигарету в пепельнице и поднял глаза на собеседника. Глаза, где за минуту обосновалось неописуемое отчаяние. И боль-боль-боль. - Забираю свои слова обратно. Я не могу сказать. Прости. - Хорошо. Я рядом, не переживай, - гитарист обнял лучшего друга со спины, зарываясь в короткостриженый затылок носом. Он предусмотрительно сцепил руки в замок в районе талии, не позволяя вырваться, если бы Лева захотел убежать. Тот не хотел. Просто прикрыл глаза и откинулся назад, плотнее прижимаясь всем телом. Чувствовать друг друга - необходимость, зародившаяся еще в Минске. До первого выступления, до первой толковой песни, до первых откровений на кухне. Это солист помнил.

***

Когда Шура зарегистрировал новую папку «Левчик» он отдавал себе отчет в содеянном - это было высшее проявление привязанности, доверия и понимания. Даже дети и Лизка были во вкладке «семья», вместе с родителями, дядей и двоюродными сестрами. У Левчика была отдельная категория. Ему позволялось почти все: звонить среди ночи, громко орать при срыве, скулить на плече при неизбежном разочаровании. Шура даже соглашался обниматься с ним перед сном, когда Лева не мог уснуть или дергался от каждого кошмара. И плевать, что у него был свой номер, а ребята из группы с утра стебались по этому поводу. Если солисту было плохо, его лучший друг был рядом. И плевал он на все и на всех. Не зря же отдельную папку создавал. - Левчик, я за последний месяц изучил дохера материала. И если вкратце: ты можешь обнулиться еще раз. Шурик видел, что мужчине хуево. И эта тревожность нарастала, как снежный ком. И копилась, пухла, росла с каждой новой встречей в той однушке. Тут бы любой понял. По одной цитате из нового альбома даже дурак догадался бы, что дело дрянь: «Мир настолько пустой, что хоть на ножах стой, Хоть глотку режь - ты не заполнишь брешь». Последней каплей стал вечер после первого корпоратива в году - Уман застал лучшего друга на балконе в минус двадцать. Он сидел на какой-то картонке, смахнув снег и курил. Судя по количеству бычков в пепельнице, курил около часа, одну за одной. - Что? - Да, это охуеть как дорого, но я дам тебе часть суммы или всю, если у тебя нет сбережений. Конечно, это пиздец как сложно провернуть. Но я договорился. Ты пройдешь по моим документам. Мне не нужно. Это уже мелочи… Уважаемый Егор Михайлович, я не могу больше смотреть на вас. Ты должен быть счастлив, понимаешь? А ты бледной тенью ходишь последние месяцы. Не могу смотреть на тебя такого. - А ты не понял, да? За столько лет не понял? Когда я звонил тебе и срывал голос, пытаясь докричаться в твою ебучую Австралию. Когда на последние деньги отправлял кассеты и твой любимый чай. Когда пролетел полмира, чтобы слушать тебя без помех на линии и говорить о любой ерунде в пять утра. Когда пришел к тебе через три часа после операции и понял – не прошло. Нихуя ничего не прошло. Я обнулился из-за тебя, но это не помогло мне абсолютно. Будь у Шуры слабое сердце, оно бы заболело, престало качать кровь и остановилось. На мгновение. Но демо-версия смерти - тоже смерть. Пусть и маленькая, незначительная, но ощутимая. У Шуры было здоровое сердце. А вот легкие подводили, поэтому вдохнуть удалось только с третьего раза. Лева обнулился из-за него. Это хуже, чем удар под дых или по яйцам. И больнее, чем операция без наркоза. Наверно.

***

После того разговора шестого января Лева подцепил грипп, что не удивительно. Его лихорадило, простынь взмокла от пота и липла к горящей спине. Шура сидел рядом каждый день, а ночью уходил к себе домой. Он бы и остался, но друг выгонял. Гордый дурак предпочел болеть на съемной квартире, а спальных мест тут больше не было, кроме продавленного диванчика на кухне. Десятого января Уман прикладывал к влажному лбу холодную тряпку и очерчивал впавшие скулы пальцами. Солист наотрез отказался от госпитализации, позволил только купить уколы и антибиотики. Колол сам, в бедро. А таблетки послушно принимал из рук Шуры, клятвенно заверяя завтра быть как огурчик. Обещания длились уже четвертые сутки. - Как ты? - Жив, цел, - хрипел Лева и кашлял так сильно, что со стен могли бы слезть обои. Если бы они были в наличии, а не фактурная штукатурка бледно-фиалкового цвета. Она держалась намертво. - Ты такой дурак, Левчик, - Шурик прижимался к почти раскаленному другу, обнимал и гладил по волосам. Только так солист мог забыться тревожным сном и позволить организму бороться с вирусом. Десятого не спалось. - Больше не буду сидеть на балконе в январе. Открою сезон с февраля. Уман смеялся и гладил руки младшего товарища, очерчивая кожу пальцами. Им всегда было хорошо вдвоем. Настолько, что даже страшно. Иногда казалось, что мир сузился до двух персон, а за ними - вакуум. Никого и ничего. Даже звуки не долетали, не говоря уже о вмешательстве других людей. Только Шура, только Лева и все. Иногда еще и их музыка. Ей можно. - Я говорил про «Delete». Тебе нужно было просто рассказать. - Что? - Лева рассмеялся бы в голос, если бы мог, но во рту нещадно першило. - Что я люблю тебя до одури? Отличный вышел бы разговор, никто не спорит. Только вот у меня нет никаких гарантий, что ты не сломал бы мне нос. И я не сломал бы нашу группу. А она важнее носа, намного. - Проницательности бы тебе, Егор. Это бы решило миллион твоих проблем. Бортник не был глупым, непонятливым и узколобым. Но иногда он не видел дальше кончика своего не шибко драгоценного носа, а зря. Если бы пригляделся - узнал бы и про классификацию, и про особую папку, и про бездонную бочку доверия. - Когда-нибудь… - Добрых снов, родной. Уман подоткнул одеяло, как когда-то делала мама. Выключил настольную лампу и тихо лег рядом, когда солист уже уснул. И сам черт не смог бы его выгнать в тот день. Единственного человека с уникальной папкой нужно было беречь. Даже если он дурак, не способный сложить два и два. Математика далеко не самое главное в жизни человека. И даже не музыка. Главное в жизни Шурика - родные и любимые люди.