умирая, разрушай

      «Страшно, когда родители переживают своих детей.»       Союз, если честно, всегда считал это глупостью, чушью несусветной — ну как вообще такое могло произойти? Неужели у человека родился такой слабый ребенок? Немудрено, что он помрет. Да такого и не жалко, если честно, — не достойны слабаки жизни, вот и все! Ничто не могло переубедить мужчину. Впрочем, никто и не пытался, ведь если тот в чем-то уверен, он упрям, как баран.       Редко случались ситуации, когда СССР начинал думать о чем-то по-другому, но настал-таки касающийся нелепого выражения момент. Весьма и весьма неприятный.       Россия умер. Его жизнь оборвалась, словно порвавшаяся струна на его любимой гитаре, облепленной какими-то глупыми и детскими наклейками. В этом, если честно, и был весь Федерация — горделивый и упрямый, где-то не по годам серьезный и взрослый, а в большинстве своем — не желающий вырастать ребенок, безнадежный романтик и кроткий меланхолик. Союз искренне любил своего младшего сына. Не так, как следовало, но подавить это не получалось. А как иначе? Нельзя было спрятать наползающую на лицо улыбку, когда русский-младший, собрав непослушные светло-русые кудри в хвостик, что-то старательно готовил, надеясь порадовать отца; когда он, развалившись в старом кресле, взахлеб читал очередную книгу, не замечая ничего вокруг; когда сидел на холодном полу — СССР честно пытался перетащить сына на диван, но все оказалось бесполезным — и играл на гитаре, тихо напевая какую-то песню. Голос у парнишки был громкий, звонкий и до одури приятный, что-то около тенора, но Советы в этом, право, совсем не разбирался.       В семье царила идиллия. Все дети, повзрослев, ушли. Один Россия, позврослев еще не до конца, — но до совершеннолетия оставалось совсем чуть-чуть — остался, скрашивая своим присутствием будни. Он был словно солнцем, маленьким, личным союзовским солнцем. И мужчина так боялся об него обжечься.       Впрочем, лучше бы уж обжегся.

***

      День тогда был пасмурный. Небо хмурилось, собираясь вот-вот разрыдаться холодным ливнем — мелкие капли уже едва слышно барабанили по крышам. Грузные тучи клубились, чернели в напряженном воздухе. Приближалась буря, совсем не типичная для середины лета. Именно тогда в дверь постучали. СССР вытер руки о нелепый розовый фартук, который ему подарил кто-то из сыновей, и открыл дверь, недовольно насупившись. Сегодня был особенный день. У России был день Рождения, и мужчина хотел порадовать сына, без конца клянчившего у него домашней отцовской стряпни. Сам подросток смылся куда-то с самого утра, оправдавшись тем, что чем раньше уйдет, тем раньше вернется — отвязаться от настырных друзей было сложно. Тем не менее, почти пробило шесть часов, а мальчишка так и не вернулся.       Врач. Самый обычный врач в белом халате стоял в дверях, в нерешительности и волнении переминаясь с ноги на ногу. Было ли обычным то, что весь он был перепачкан в свежей крови? СССР решил не думать об этом, однако волнение и настороженность били по вискам. Мужчина в халате, нервно икнув, разорвал наконец тишину: — Российская Федерация — Ваш сын? — на кивок тот вздыхает, продолжая. — Он погиб. Соболезную. Врач, вложив в союзовские руки какие-то бумаги, уходит.       СССР не двигается. Документы рассыпаются по полу, а мужчина все стоит-стоит-стоит. Может Россия пошутил? Неудачно. Просто отвратительно и низко. Его за это выпороть было бы мало. Но мужчина не выпорет, лишь бы мальчишка был на самом деле жив.       Когда спустя час Федерация не возвращается, русский наконец сдвигается с места, подбирает бумаги, находя в них ту самую. Свидетельство о смерти. Российская Федерация. Причина смерти: автокатастрофа.       Это был единственный раз, когда СССР плакал. Мужчина хрипел, не в силах издать хоть какой-то другой звук. Слезы безостановочно текли по щекам, скатывались по подбородку и капали на пол.       Не может такого быть. Как предельно осторожный и соблюдающий все правила Россия мог погибнуть в автокатострофе? Просто немыслимо.       Неприятный запах дыма распространился по кухне. Забытый в духовке пирог сгорел.

***

      Из открытого гроба на мужчину смотрели стеклянные голубые глаза. Бледные, практически белые, губы были сшиты, чтобы рот не открывался; светло-русые кудри были так привычно растрепаны, будто Россия только проснулся и запустил пятерню в волосы, чуть оттягивая назад. Дальше шеи, исполосованной сейчас некрасивыми рубцами, смотреть было нельзя. Просто не стоило. Потрепало парнишку ужасно.       Союз никогда не сможет выкинуть из головы образ останков — потому что назвать это даже телом язык не поворачивался — своего любимого сына. Вспоминать это было жутко, представлять, насколько РФ было больно перед смертью, — еще страшнее. Не заслуживал он таких страданий, не заслуживал смерти.       Деталей аварии практически не выяснилось. Расставшись со своими друзьями где-то ближе к центру города, Россия шел в сторону дома. Улицы были практически пустыми, собирался дождь, однако все никак не начинался. Авария же произошла в двух кварталах от союзовского дома. Свидетелей не было, а подробности так и остаются загадкой. Тем не менее, следователи — и сам СССР — предполагают, что у водителя отказали тормоза. Убежать от несущегося на огромной скорости грузовика русский-младший попросту не успел.

***

      Накрапывал мелкий дождь, едва слышно барабаня по одинаковым серым плитам. Небо заволокло темными грузными тучами, заслонившими солнце. На кладбище было тихо.       Выглядело это жалко. Советы смотрел на свежую могилу, дорогую и красивую, на фотографию с траурной черной ленточкой в углу. Россия улыбался. Он вообще был человеком ярким, терпеть не мог уныние и болтал без умолку о всякой чепухе. В вазе стоял один-единственный букет больших ромашек. На похороны никто, кроме СССР, не пришел. Мужчина сообщил бывшим республикам о смерти их брата, однако те даже не соизволили попрощаться с ним. Стало обидно. Не за себя и плохое воспитание, нет. За Россию, одиноко покоящегося сейчас в земле, так и не выполнившего всех своих мечт, даже самых абсурдных и глупых.       Вечерело. Пора уже уходить, дождь собирался перерости в ливень и идти всю ночь.       Советы, уходя, оглянулся. Он снисходительно улыбнулся и, сдерживая подступающий к горлу ком и дрожь в голосе, произнес: — Россия, ты ведь мне жизнь разрушил.