Knees get weak

Что Виктор Гончаренко выяснил опытным путем — с Ваней нужно быть начеку каждую минуту. Каждую чертову минуту. Не то чтобы он в этом преуспевает. Обляков в совершенстве отточил умение довести своего тренера до ручки. Во всех смыслах. Вот как сейчас, когда во время разминки в зале он, вместо того чтобы сосредоточиться на упражнениях, стреляет глазами в Гончаренко, стоящего у стены — выразительно так, лукаво. Виктор хмурится, едва удерживаясь, чтобы не показать исподтишка кулак — не дай бог еще заметит кто. Разговоры о том, что Ване не следует ждать послаблений и уж тем более флиртовать с ним на публике, он заводит с упрямой регулярностью человека, который знает, что это бесполезно. Рано или поздно всё повторится. Ваня удивительным образом совмещает в себе наивную скромность и беззастенчивую развратность, чем постоянно застает его врасплох. Он еле заметно краснеет на грубоватые слова привязанности от своего тренера, и это совсем не противоречит тому, что еще вчера он этого же тренера зажал в углу, сам подставлялся под поцелуи и податливо гнулся в руках. Ваня смущается на вопросы интервьюеров о девушках, запинается жутко и ворот толстовки дергает. И только Виктор, краем глаза смотрящий это чертово видео, знает, что под этим воротом краснеют на бледной коже еще не сошедшие напоминания о прошлой ночи, и что Ваня так не запинался и не смущался, когда просил брать себя сильнее, распластавшись под ним на простыни. Гончаренко иногда гадает: это он не замечал в Ване раньше этого двойного дна, или это его собственная заслуга, которую можно смело добавлять в список вещей, за которые он попадет в ад. Развратил двадцатилетнего пацана. То еще достижение. Обляков сверкает широкой улыбкой и все-таки послушно отворачивается, но своего он уже добился — Гончаренко таращится на его выгнутую спину и сведенные лопатки так, словно взгляд приклеили туда суперклеем. Ассоциации в голове вполне определенные, воспоминания — тоже. Там Ванины разведенные бедра, руки, вцепившиеся в изголовье кровати, пот во впадинке поясницы, жар и узость ладного тела. Ванины горячие губы, собственные пальцы, вплетенные в светлые взмокшие волосы, и мутный, открытый взгляд. Повторить бы это прямо здесь и желательно прямо сейчас, мелькает предательская мысль, и мужчина мгновенно утыкается взглядом в свой планшет, пытаясь её отогнать. Еще чего не хватало. Только взгляд все равно так и тянет туда, где точно медуза распластался по коврику Ваня. Его Ваня. По тому, как Обляков поводит плечами, а потом, закусив губу, бросает косой взгляд в его сторону, он понимает, что Ваня чувствует направление мыслей своего тренера через весь этот чертов зал. Ничего, резвее бегать будет. Он ловит Ваню после тренировки, когда все разъезжаются, и база постепенно пустеет. Одно смс — и Обляков придумает, как объяснить остальным, почему ему нужно задержаться и вернуться — не впервой. Впрочем, обычно они встречаются в более уединенном месте, но… назовем это капризом. — Вы что-то хотели, Виктор Михайлович? В пустом зале звук закрывающейся двери и его голос отдаются эхом. — Обляков, вот чего ты добиваешься? — сурово спрашивает мужчина, глядя на замершего перед ним парня. Ваня неуютно поводит плечами, явно вспоминая все свои возможные косяки вплоть до времен в Уфе. — Я не понимаю, о чем вы. — Я тебе надоел? Хочешь другого тренера? Обляков теряется, светлые брови ползут недоуменно вверх. — Я тебе могу пообещать, что ты его получишь, потому что меня выгонят из клуба к ебене фене, если продолжишь вести себя так на людях, как сегодня. Ване требуется несколько мгновений, чтобы понять, о чем речь, но, когда до него доходит, у него вдруг на лице расплывается самая довольная улыбка, которую Гончаренко у него видел. Он бросает взгляд туда, где несколько часов назад беззастенчиво заставил своего тренера думать отнюдь не о тренировке. — А как я сегодня себя вел, Виктор Михайлович? — Ужасно, Вань, — Гончаренко чеканит строго, хотя держать лицо получается плохо, — Ужасно и непрофессионально. Потянувшись, он цепляет Ваню за футболку, тянет требовательно на себя, и тот, наверное, больше от неожиданности слушается, едва не спотыкаясь на собственных ногах. — И заставляешь меня чувствовать точно так же, — продолжает наставительно тренер, отпуская футболку, только чтобы провести костяшками вниз по чужому животу. Ванино дыхание от этого сбивается, улыбка гаснет на его губах моментально. — Потому что вместо того, чтобы думать о том, как готовить вас, идиотов, к следующему матчу, — он скользит ладонью на поясницу и сгребает там ткань футболки в кулак, удерживая ровный тон, — я думаю только о том, как хочу взять тебя прямо на этом полу в присутствии всех людей. Вот и скажи мне, этого ты добиваешься? Ваня издаёт какой-то неясный звук между «да» и «нет» и, кажется, перестает дышать. Он коротко облизывается, и нижняя губа так и блестит, призывая поймать её поцелуем. Гончаренко вместо этого касается её подушечкой большого пальца, проводит вдоль без нажима, наслаждаясь тем, как распахиваются у Вани глаза и рот, и вспыхивают румянцем щеки от этого прикосновения. — Вить… — жалобно, почти беззвучно. — Ну что? — бормочет Гончаренко, нежно поддевая его подбородок, — Сорок лет уже как… На поцелуй Ваня отвечает моментально и всем телом, если это вообще возможно — подается вперед, водой стекая в объятие, руками неловко обхватывает за плечи. Виктор выцеловывает его горячий рот, словно стараясь восполнить за сегодняшний день, когда хотелось безумно, но было нельзя. Было нельзя вот так целовать открыто, и мокро, и жарко, нельзя ерошить ладонью короткие волосы, нельзя другой рукой прослеживать позвонки сверху вниз по широкой спине, и давить сильнее на поясницу, вплавляя в себя, и сжимать упругую ягодицу, чувствуя, как отзывается дрожью юношеское тело. Поэтому с Ваней и надо быть всегда начеку. Потому что одна улыбка, и Витя — который вообще-то Виктор Михайлович, который главный тренер профессионального футбольного клуба, который «сорок лет уже как» — чувствует себя влюбленным по уши, гормонально озабоченным подростком. И он бы смог с этим жить, но скромный, застенчивый мальчик Ваня делает все, что в его силах, чтобы это усугубить. — Вань… Ванюш… — слова вперемешку с короткими поцелуями, губы не слушаются, — Ну за что ты мне такой. Ну как мне рядом находиться с тобой… Ваня тычется горячим лбом в его лоб, носом в щеку и губами под скулу, жмурится, дышит сбито и шумно, но прежде чем Гончаренко успевает хоть что-то сделать, вдруг сползает перед ним на колени. У него на лице румянец в полщеки и глаза горят точно два фонаря. — Я бы отсосал тебе при всех, если бы ты попросил. Я бы тебе что угодно позволил. Я бы… Я же… — хрипло бормочет он, не отрывая взгляда, и вот тут последние капли совести испаряются окончательно. Рука Виктора оказывается на Ванином затылке, и Обляков немедленно тянется к нему ближе, утыкается носом в живот, дышит жарко, неловкими пальцами пытаясь справиться с одеждой. — Не торопись. Мой хороший. — Так хочу тебя, — еле слышно шепчет тот куда-то в складки ткани. И вот тут снова брешь в этой его милой застенчивости — потому что пальцы неловкие и движения судорожные, как в первый раз, но он оборачивает пальцы вокруг члена уверенно, и в горячий рот впускает, помогая себе кулаком, и смотрит исподлобья, будто в самую душу, и быстро ласкает себя, запустив свободную ладонь в шорты. Гончаренко не знает, какая мысль пугает больше: что Ваня научился этой многозадачности с ним или что не с ним. А еще он не знает, как теперь стоять в этом зале и не видеть эту картину, не вспоминать, не представлять… Он трогает Ваню везде, где может дотянуться: ерошит светлые волосы, проводит пальцами у висков, под подбородком, слегка давит на затылок. Ваня издает короткий горловой стон, наползает горячими губами сильнее и вздрагивает, когда первые капли попадают на язык. Когда Обляков поднимается с пола на нетвердых ногах — его колени дрожат после оргазма и неудобной позы — Виктор притягивает его к себе, за шею, лбом ко лбу, обнимает крепко, гладит, помогая прийти в себя. Теплый, прижимающийся к нему Ваня — это еще хуже, чем Ваня, соблазняющий его на публике. Там хоть какие-то шансы есть… — В следующий раз моя очередь, — шепчет Гончаренко ему на ухо и отстраняется ровно, чтобы увидеть, как Ваня — еще не пришедший в себя, с припухшими губами и явно ноющими коленками — ойкает и смущенно, до ямочек, улыбается.