Кровь на траве, мёд на губах

Над стадионом сгущались сумерки. Багровое солнце устало догорало за трибунами, окрашивая алостью верхушки Запретного леса. Воздух, чистый и прохладный, пах мокрой травой и озоном — где-то далеко уже собиралась гроза. На поле шла совместная тренировка Гриффиндора и Слизерина, и напряжение висело в воздухе тяжелее любого грозового фронта. Метлы свистели, игроки сталкивались плечами, обмениваясь скупыми, злыми жестами. Фред Уизли, низко пригнувшись к метле, только что отдал пас Кэти Белл. В ушах гулял ветер, мышцы приятно ныли после часа полетов. И в этом гуле ветра он услышал это. Голос Малфоя — тонкий, ядовитый, специально рассчитанный на то, чтобы его услышали. — Слышь, Уизли, — прошипел Малфой, нагоняя Фреда на вираже. В голосе — патока, в глазах — лед. — А я твоей подружке Грейнджер вчера в библиотеке интересную книжку подсунул. Про пользу орального служения чистокровным. Для грязи, знаешь ли, это единственный способ быть полезной. Фред резко затормозил, метла взбрыкнула. Мир вокруг схлопнулся. Пропал гул трибун, исчез крик тренеров, даже свист ветра превратился в глухую вату в ушах. Осталось только это лицо. Осталась только кровь, горячей волной ударившая в голову. — Ты чего несешь, Малфой? Язык прикуси, пока цел. — Ой, Уизли, не смеши, — Драко изящно описал круг в воздухе, нависая над рыжим. — Все всё понимают. Грязнокровка потому и грязнокровка, что грязь любит. Особенно когда чистокровный ей... Договорить он не успел. Фред ударил метлой по метле. Не по Малфою — по древку. Резко, хлестко, снизу вверх. Драко охнул, потерял равновесие, попытался ухватиться за скользкую рукоять — пальцы соскользнули. Падение длилось секунду. Белая рубашка Малфоя мелькнула на фоне темнеющей травы, и он рухнул на влажный газон с глухим, тошнотворным стуком. Фред приземлился рядом, даже не дав метле коснуться земли. Он спрыгнул, нависая над скорчившимся слизеринцем. Малфой, оглушенный падением, пытался отползти, его глаза расширились от ужаса. — Ну давай, — голос у Фреда сел, стал чужим, низким. — Продолжай. Я слушаю. Что там грязь любит? — Пусти! — Драко дернулся, заскреб каблуками по траве. — Ты с ума сошел?! Мой отец... — Что — отец? — Фред тряхнул его так, что голова мотнулась. Он навалился сверху, коленом придавил грудь, вцепился в воротник мантии. — Он тебе член отсосет? Поможет? Удар пришелся в скулу. Голова Малфоя дернулась, брызнула кровь из рассеченной губы. Драко взвизгнул — тонко, по-крысиному. — Не надо! Не надо, Уизли! — А что такое? — Фред занес кулак снова. — Ты же только что такой смелый был. Где твоя смелость, Малфой? В штаны ушла? — Фред! Фред, твою мать! — Джордж повис на брате сзади, обхватил за плечи, пытаясь оттащить. — Хватит! Слышишь? Хватит! — Отвали, Джордж! — Очнись! — Джордж рванул сильнее, и Фред на мгновение ослабил хватку. Этого хватило: Малфой вывернулся, пополз по траве, загребая руками и ногами, оставляя на зеленой траве темные пятна крови. — Ты... ты ответишь! — выплевывал он сквозь всхлипы. — Мой отец... Люциус Малфой... он тебя... он всех вас... — Беги, Драко, — Джордж все еще держал брата, но голос его звучал спокойно и страшно. — Беги, пока Фред не вспомнил, что у нас в карманах есть кое-что поинтереснее кулаков. Топохлещевое жало, например. Или драхлоплевый порошок. Хочешь проверить, как быстро у чистокровного кожа слезет? Малфой, шатаясь, поднялся на ноги. Лицо его превратилось в кровавое месиво, один глаз заплыл, губа распухла. Он что-то невнятно пискнул про отца, про школу, про то, что они все пожалеют — и кинулся прочь, спотыкаясь и зажимая лицо руками. Фред стоял, тяжело дыша, и смотрел ему вслед. Пальцы дрожали, костяшки правой руки были разодраны в кровь. Джордж медленно отпустил брата, но остался рядом. — Ну и зачем? — тихо спросил он. — А ты не слышал, что он нес? — Слышал. — Джордж помолчал. — И что? Ты его убить хотел? Фред промолчал. Ветер дернул край его мантии, донес запах гари и приближающейся грозы. Где-то за спиной уже суетилась мадам Трюк, заливалась пронзительным свистком, орал Снейп, размахивая мантией, галдели слизеринцы, сбегались игроки с обеих команд. А здесь, в этом маленьком островке тишины, стояли двое рыжих братьев, и один из них впервые в жизни по-настоящему испугался за другого. — Пошли, — Джордж тронул Фреда за плечо. — Пока профессора не набежали. И пока ты еще что-нибудь не сотворил. Фред кивнул, подобрал с травы свою метлу и, не оглядываясь, пошел к раздевалкам. Сзади, на черной земле, алели капли — то ли малфоевские, то ли его собственные. Где-то над Запретным лесом полыхнула молния, осветив на мгновение два удаляющихся силуэта и окровавленную траву. Гроза начиналась. За окном шестого этажа гремела гроза. Гермиона стояла у подоконника в пустом коридоре, прижимая к груди стопку книг, и смотрела, как первые тяжелые капли разбиваются о камень подоконника. Она любила грозу — в ней было что-то очищающее. Но сейчас она смотрела не на небо. Она смотрела на стадион. Даже отсюда, с такого расстояния, было видно, как на поле вспыхнуло движение. Сначала просто точка сорвалась с метлы — белая рубашка, светлые волосы. Потом вторая точка — рыжая — рухнула следом. И даже сквозь шум дождя и далекие раскаты грома Гермиона вдруг поняла, что слышит крики. Она не видела лиц. Не видела крови. Но она видела, как один силуэт навис над другим. Видела замах — раз, другой. Видела, как подбежали другие, как начали растаскивать. И когда рыжая фигура поднялась и пошла прочь, а белая осталась лежать на траве, Гермиона почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она узнала эту походку. Эту махровую мантию. Эту рыжую макушку. — Фред, — прошептала она одними губами. Книги в руках дрожали. Она хотела побежать вниз, но ноги не слушались. Так и стояла, вцепившись в подоконник, пока дождь хлестал по стеклу, а на поле суетились люди, пока кто-то не начал поднимать белое тело. Когда в коридоре послышались шаги, она вздрогнула. Джордж и Фред завернули за угол. Мокрые, растрепанные. На мантиях — темные пятна, в которых Гермиона сразу узнала кровь, хотя отказывалась верить. Джордж шел чуть впереди, поддерживая брата под локоть, но Фред вырвался, пошел сам. Костяшки его правой руки были разодраны в мясо, по пальцам стекала кровь, смешанная с дождевой водой. Джордж увидел Гермиону первой. Остановился. Перевел взгляд на брата, потом снова на нее. В его глазах мелькнуло что-то странное — то ли облегчение, то ли усталость. — Что произошло? — голос Гермионы прозвучал тише, чем ей хотелось. — Что с тобой, Фред? Фред поднял голову. Взгляд у него был тяжелый, чужой. Таким она его никогда не видела — даже после самых жестких драк с Джорджем, после самых безумных экспериментов. Сейчас в его глазах плескалось что-то темное, остывающее, но еще не остывшее. — Гермиона, — Джордж шагнул вперед и положил руку ей на плечо, сжал на секунду. — Разбирайся с ним сама. Я... мне нужно кое-что проверить. Он не стал ждать ответа. Просто развернулся и ушел, быстро, почти бегом, словно действительно боялся опоздать. Или словно боялся остаться. Они остались вдвоем. Коридор освещали только вспышки молний за окном. В их холодном свете лицо Фреда казалось высеченным из камня. Мокрые рыжие волосы прилипли ко лбу, на скуле темнел синяк — чужой, не его, и Гермиона вдруг с ужасом поняла, что это кровь Малфоя. Она сделала шаг. Еще один. Подошла вплотную и молча взяла его за руку — ту самую, разбитую, теплую и липкую от крови. Он дернулся сначала, хотел вырвать. Но она сжала пальцы крепче, и он замер. Фред поднял на нее глаза. Долго смотрел, словно видел впервые. На ее темные кудрявые волосы, тяжелыми волнами лежащие на плечах и лопатках. На ее кожу — теплого медового оттенка, на которой сейчас, в полумраке, особенно ярко проступали россыпи веснушек. На ее пухлые губы, которые дрогнули, когда она встретила его взгляд. — Ничего, — выдохнул он хрипло. — Фред, — позвала она тихо. И в этом одном слове было всё: вопрос, тревога, мольба и что-то еще, что она сама боялась назвать. За окном полыхнуло. Гром грянул так сильно, что, казалось, дрогнули стены. Но они не шелохнулись. Стояли друг напротив друга, и ее маленькая рука сжимала его разбитую, и кровь с его пальцев медленно пачкала ее ладонь. Фред сглотнул. Отвел взгляд к окну, потом снова вернулся к ней. — Он говорил про тебя, — голос его сорвался, пришлось начинать заново. — Малфой. Он нес... такое про тебя. Гермиона молчала. Только сжала его руку еще крепче. — Я не мог. Не мог просто так оставить. — Он говорил, и в голосе просыпалось то самое бешенство, которое она видела на поле. — Понимаешь? Не мог! — Понимаю, — тихо ответила она. Он замер. Посмотрел на нее с недоверием. — Правда? — Правда. Гермиона подняла свободную руку и осторожно коснулась его лица. Провела пальцами по скуле, стирая чужую кровь. Потом опустила руку и переплела свои пальцы с его — разбитыми, дрожащими, живыми. Гроза бушевала за окном. А здесь, в темном коридоре, стояли двое — гриффиндорка с веснушками на смуглом лице и рыжий мальчишка, который только что едва не убил человека за нее. — Пошли, — сказала она так же тихо, как до этого говорил Джордж. — Надо обработать руку. — Гермиона... — Потом, Фред. Всё потом. Она потянула его за собой, и он пошел. Послушно, как ребенок, давая увести себя прочь от окна, за которым догорала гроза, и от стадиона, где на мокрой траве еще оставались темные пятна. Их пальцы так и остались переплетенными.

***

В больничном крыле пахло лавандой и зельями. Белые простыни на кроватях казались почти светящимися в полумраке — мадам Помфри зажгла только пару свечей у входа, прежде чем выйти, пообещав вернуться через десять минут. За окном всё ещё ворчала утихающая гроза, последние капли дождя стучали по стеклу. Фред сидел на краю кровати, ссутулившись, и смотрел на свои разбитые костяшки. Гермиона уже обработала их каким-то шипящим раствором, перевязала чистой тканью. Но на этом не успокоилась. — Снимай форму, — сказала она тоном, не терпящим возражений. Фред поднял на неё глаза. В них медленно загорался знакомый огонёк. — Что-что? — Ты слышал. — Гермиона скрестила руки на груди, но в полумраке было видно, как дрогнули её губы. — Я должна проверить, нет ли других повреждений. Синяков, ушибов. Ты упал с метлы, когда за ним погнался. — Я не падал, — лениво возразил Фред, но уже тянул край мантии вверх. — Это Малфой рухнул, как мешок с дерьмом. — Тем более. Снимай. Он стянул мантию через голову, бросил на пол. Следом полетела рубашка — и Гермиона замерла. Она видела Фреда без рубашки и раньше — летом в Норе, когда они играли в квиддич на заднем дворе, или когда он выскакивал из душа в трусах, дразня Рона. Но сейчас, в этом тусклом свете, прижатая к груди тишина больничного крыла, это выглядело иначе. Широкие плечи, гладкая кожа, твёрдые линии мышц на груди и животе. Идеальный пресс, который рельефно проступал при каждом движении. И синяки — несколько тёмных пятен на рёбрах, ссадина на плече. — Ну как? — Фред чуть повернулся, поиграл мышцами, и в его голосе прорезалась знакомая нахальная нотка. — Ты хотела увидеть мой пресс, да, милая? Могла бы просто попросить. Гермиона закатила глаза, хотя щёки предательски потеплели. — Заканчивай, — она шагнула ближе, прикоснулась кончиками пальцев к синему пятну на рёбрах. — Я беспокоюсь. — Ну да, я в курсе, — Фред смотрел на неё сверху вниз, и улыбка его становилась мягче. — Ты всегда беспокоишься. О всех. Даже о тех, кто не заслуживает. — Заслуживает, — тихо сказала она, водя пальцами по его коже. — Ты заслуживаешь. На секунду повисла тишина. Только дождь за окном и далёкий гром. Гермиона отступила, нагнулась к тумбочке, где стояла бутылочка с заживляющим раствором для синяков. Её тёмные кудри рассыпались по плечам, закрыли лицо. Она потянулась за бутылочкой — и в следующий миг мир перевернулся. Сильные руки схватили её за талию, развернули, прижали к холодной каменной стене. Бутылочка покатилась по полу. Гермиона ахнула, но Фред уже убрал волосы с её шеи, отвёл в сторону тяжёлые пряди и прижался губами к чувствительной коже за ухом. — Фред... — выдохнула она, вцепившись пальцами в его голые плечи. — Что ты делаешь? Губы скользнули ниже, к шее, оставляя дорожку из поцелуев. Фред дышал горячо, прерывисто, и его руки уже расстёгивали пуговицы на её рубашке — одну, вторую. — То, что должен был сделать давно, — пробормотал он куда-то в ключицу. — Мадам Помфри... — Гермиона попыталась отстраниться, но стена не пускала, а Фред держал крепко. — Она тут. Она зайдёт сюда с минуты на минуту. — Не зайдёт, — выдохнул Фред, справляясь с третьей пуговицей. — Она всегда даёт мне полчаса, когда я вожу сюда Джорджа после экспериментов. Привычка. Рубашка распахнулась, открывая кружево бюстгальтера. Фред замер на секунду, глядя на неё, и в его глазах плескалось что-то тёмное, жадное. — Ты псих, Уизли, — прошептала Гермиона, но руки её уже сами зарылись в его рыжие волосы, притягивая ближе. — Ты меня делаешь таким, — ответил он, прежде чем накрыть её губы поцелуем. Губы Фреда были горячими и настойчивыми. Он целовал так, как делал всё в своей жизни — отчаянно, полностью отдаваясь моменту, словно этот поцелуй мог стать последним. Гермиона отвечала ему тем же, забыв, где они находятся, забыв про мадам Помфри, забыв про всё на свете. Его руки скользнули по её талии выше, оглаживая кожу, заставляя мурашки бежать по спине. Она выгнулась ему навстречу, прижимаясь плотнее, чувствуя жар его тела даже сквозь ткань своих брюк и его форменных штанов. — Фред... — выдохнула она, когда он оторвался от её губ, чтобы проложить дорожку из поцелуев вниз по шее, к ключице, к ложбинке между грудей. — Ммм? — промычал он, не отрываясь от её кожи. — Мы не можем... здесь... — Можем, — его голос звучал глухо, возбуждённо. — Мы можем всё, что захотим. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. В полумраке больничного крыла его глаза казались почти чёрными, зрачки расширились, затопив радужку. На скуле всё ещё темнела чужая кровь, которую она не до конца стёрла, и от этого он выглядел диким, опасным, невероятно притягательным. — Ты дрожишь, — заметил он, проводя большим пальцем по её припухшей нижней губе. — Это ты виноват. — Знаю. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. — И ни капли не жалею. Он подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила — и сделал два шага до ближайшей кровати. Белые простыни смялись под её спиной, когда он опустил её на матрас. Фред навис сверху, опираясь на локти, и несколько секунд просто смотрел на неё. На её разметавшиеся по подушке тёмные кудри. На веснушки, рассыпанные по смуглым скулам. На полуоткрытые губы, которые она закусила от нетерпения. — Красивая, — выдохнул он одними губами. — Самая красивая. — Фред... — Молчи. Дай налюбоваться. Он опустил голову и поцеловал её снова — медленно, глубоко, смакуя. Его язык встретился с её, и Гермиона застонала ему в рот, выгибаясь, вжимаясь бёдрами в его бёдра. Она чувствовала каждую линию его тела через тонкую ткань: твёрдую грудь, напряжённый пресс, и то, как явно он хотел её. Его рука скользнула вниз, расстёгивая её брюки. Пальцы ловко справились с пуговицей, с ширинкой, и через мгновение ткань поползла вниз по её ногам. Фред оторвался от неё ровно настолько, чтобы стянуть брюки полностью, бросить их на пол, и замер, глядя на неё. Она лежала перед ним в кружевном белье — трусиках и бюстгальтере, которые выбрала сегодня утром, даже не думая, что кто-то их увидит. Тонкое кружево почти ничего не скрывало: тёмную кожу, твёрдые соски, проступающие сквозь ткань, изгиб бёдер. — Мерлин, — выдохнул Фред. — Ты меня убьёшь. — Только если не поторопишься, — выдохнула она в ответ. Он усмехнулся — коротко, хрипло — и потянулся к застёжке её бюстгальтера. Пальцы слегка дрожали, и Гермиона вдруг осознала, что Фред Уизли, этот вечный балагур и шутник, сейчас волнуется как мальчишка. — Дай помогу, — прошептала она, потянувшись к пряжке его ремня. Их пальцы встретились, переплелись. На секунду они замерли, глядя друг на друга, и в этом взгляде было столько всего, что слова стали не нужны. Всё, что они не говорили друг другу месяцами — все эти взгляды на Большом зале, случайные прикосновения в коридорах, шутки, за которыми пряталось что-то большее — всё это было здесь, сейчас, между ними. Фред наклонился и поцеловал её в ямочку над ключицей. Медленно, почти благоговейно. Потом ниже — туда, где начиналось кружево. Его губы коснулись верхней части груди, и Гермиона выгнулась, зарывшись пальцами в его рыжие волосы. — Фред... пожалуйста... — Что пожалуйста? — выдохнул он, проводя языком по краю кружева. — Скажи. — Не мучай меня. — Ни за что, — он поднял голову, встречаясь с ней взглядом. — Ты заслуживаешь только самого лучшего. Самого долгого. Самого... Она не дала ему договорить — притянула к себе за волосы и поцеловала, жадно, требовательно, кусая его губу. Фред зарычал в ответ, и его руки наконец справились с застёжкой бюстгальтера. Ткань упала куда-то в сторону. На секунду он замер, глядя на неё — полностью открытую перед ним, доверчивую, прекрасную. А потом склонился и взял в рот её сосок. Гермиона вскрикнула — не сдержалась. Это было слишком хорошо. Язык Фреда выписывал круги, дразнил, посасывал, а его рука уже гладила её живот, спускаясь ниже, к резинке трусиков. — Ты такая мокрая, — выдохнул он, проводя пальцами по влажной ткани. — Это всё из-за меня? — Дурак, — выдохнула она, но в голосе не было злости. Только страсть. — Ты же знаешь. — Знаю, — он улыбнулся ей в кожу. — Просто хочу услышать. Он стянул с неё трусики одним плавным движением, и теперь она лежала перед ним совершенно голая. Гроза за окном окончательно затихла, только редкие капли срывались с карниза, и в этой тишине было слышно, как бешено колотится их сердце. Фред быстро избавился от остатков своей одежды — и наконец они лежали друг напротив друга, кожа к коже, без барьеров. Гермиона провела рукой по его груди, по твёрдым мышцам живота, ниже, и Фред зашипел сквозь зубы, когда её пальцы сомкнулись вокруг него. — Ты тоже... — прошептала она, глядя ему в глаза. — Это всё из-за меня? — Смеёшься? — выдохнул он, прикрывая глаза от удовольствия. — Я только о тебе и думаю последние полгода. — Полгода? — А ты не замечала? — он открыл глаза, и в них плескалась нежность, смешанная с чем-то глубоким, настоящим. — Каждую твою улыбку. Каждый взгляд. То, как ты кусаешь губу, когда злишься. Как пахнут твои волосы. Как ты поправляешь очки... Гермиона потянулась к нему и поцеловала — нежно, благодарно. — Я тоже, — прошептала она ему в губы. — Только стеснялась признаться. — Больше никаких «стеснялась», — выдохнул он, устраиваясь между её бёдер. — Только мы. Только сейчас. Можно? Она кивнула, обвивая его ногами, притягивая ближе. И когда он вошёл в неё — медленно, бережно, не сводя с неё глаз — мир за окном перестал существовать. Было только его дыхание, срывающееся с губ. Её тихие стоны, которые она кусала губами, чтобы не разбудить замок. Ритм их тел, сначала осторожный, потом всё более отчаянный. Его имя, которое она шептала как молитву. Её имя, которое он выдыхал как проклятие. — Гермиона... — его голос сорвался, когда она сжалась вокруг него. — Ещё... чуть-чуть... — Да, — выдохнула она, впиваясь ногтями в его спину. — Да, Фред, пожалуйста... Он ускорился, и мир взорвался. Ярко, как молния за окном. Горячо, как кровь в венах. Правильно, как всё, что должно было случиться давным-давно. Она рассыпалась на части в его руках, и он рассыпался следом, прижимая её к себе так крепко, словно боялся потерять. В тишине больничного крыла было слышно только их тяжёлое дыхание и далёкий, уже совсем тихий стук дождя. Фред первым пришёл в себя. Он поцеловал её в висок, в скулу, в кончик носа. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Давно уже. С тех пор, как ты влепила мне пощёчину на пятом курсе за ту шутку с ананасом. Гермиона рассмеялась — устало, счастливо. — Ты это заслужил. — Знаю. — Он улыбнулся, проводя пальцем по её веснушкам. — И за это тоже заслужил бы. За всё, что было сегодня. За Малфоя. — Фред... — Нет, послушай. — Он приподнялся на локте, глядя ей в глаза. — Я бы сделал это снова. Ради тебя — всё что угодно. Только не проси меня стоять в стороне, когда кто-то говорит о тебе такое. Я не смогу. Гермиона молчала долгую секунду, а потом потянулась к нему и поцеловала — легко, обещающе. — Тогда не стой, — прошептала она. — Но в следующий раз сначала предупреди меня. Чтобы я знала, за кого волноваться. — Договорились. Он улыбнулся — своей обычной улыбкой, от которой у неё таяло сердце — и притянул её ближе, укрывая простынёй. За окном занимался рассвет. Гроза ушла, оставив после себя чистое небо и запах озона. А в больничном крыле двое подростков лежали в обнимку на узкой кровати, и это было правильнее всего, что случалось с ними в жизни. Где-то в коридоре снова скрипнула дверь — мадам Помфри всё же решила вернуться. Но они даже не пошевелились. Пусть идёт. Пусть видит. Пусть весь Хогвартс узнает. Потому что это того стоило.