Капли любви

Заходящее солнце осветило своими падающими лучами небольшой бар, стоящий на самом углу серого многоэтажного дома. Посетителей здесь всегда было немного, поэтому можно было спокойно прийти, ни о чём не думая, и поговорить по душам с барменом. Кстати о бармене… Он представлял из себя мальчишку, которому на вид и двадцати нет, но несмотря на это, он был очень душевным и добросердечным человеком — всегда выслушает, поддержит и даст дельный совет. Иногда он имел честь угощать постоянных посетителей выпивкой за счёт заведения. Наверное, только благодаря искренней улыбке и сочувствующему взгляду бармена этот бар ещё как-то держался на плаву в столь тяжёлые кризисные времена. В правом углу за барной стойкой сидели двое мужчин, активно обсуждая какую-то незамысловатую тему, но при этом они старались вести себя как можно тише, чтобы не мешать другим посетителям. — И так каждый день, — вздыхая, рассказывал Гилберт, водя ладонью по своим серебристым волосам, — то у него голова болит, то спину застудил под кондиционером, то уснуть не может из-за магнитных волн. Иной раз у меня складывается ощущение, будто живу со стариком. Он даже какие-то жёлтые газетенки любит сильнее чем телевизор. Одарив брата сочувствующим взглядом, Германия сделал глоток пива, возвращая всё своё внимания брату, который за всё время их пребывания здесь даже не притронулся к своей кружке, наполненной пивом, а ведь обычно хлебает его бочками, как простую негазированную воду. Заболел что ли? Чувствуя, что пауза затянулась, а Людвиг, по-видимому, ещё недостаточно наслушался, чтобы проникнуться сочувствием, Пруссия продолжил свой рассказ: — Ещё и обижается, когда я его стариком называю, надуется, нахохлится и будет сидеть ворчать, пока я не попрошу у него прощения. Повернув голову в сторону брата, Гилберт однозначно ожидал от него хоть какой-то реакции, но Германия, с какой стороны ни посмотри, сидел с непробиваемым покерфейсом, от которого ничего невозможно было добиться кроме очень сочувствующего моргания. — Почему ты ничего с этим не делаешь? — уставший равнодушный голос Германии прозвучал в ушах Гилберта, как гром среди ясного неба. Однако, несмотря на привычное равнодушие, Людвигу явно было интересно услышать ответ на заданный вопрос. — Не, — Пруссия отмахнулся от вопроса брата, его губы растянулись в знакомой ехидно-пафосной улыбке, — мне наоборот нравится, когда он так делает. Ведь после обиженно-неразговорчивых войн наступает кроватное перемирие. Хотя последнее время часто случаются осечки. Рассказывая об этом, Гилберт выглядел счастливым, и Людвиг это заметил. Лицо Пруссии сменилось лёгкой улыбкой, в которой не было лжи, спеси или наигранной радости, она была искренней. Германия никогда не мог понять таких отношений. Если они едва ли не каждый день на ножах друг с другом, тогда зачем живут вместе? Зачем постоянно просят прощения, обещая больше никогда не ссориться, а на следующий день всё повторяется, как в дешёвом сериале? Конечно, семейные ссоры — привычное дело, но этих стран не то что семьёй, их даже парой нельзя было назвать, и при всём этом Гилберт утверждает, что им хорошо вместе. Вот только это их не первая встреча и далеко не первый разговор по душам, в котором Гилберт делится с Людвигом своими проблемами. Вывод сам собой напрашивается. Выходит, Пруссия сам себе противоречит? А может это Германия всё неправильно понял, а Гилберт наведывается к нему, чтобы тупо похвастаться в своей излюбленной извращенно-страной форме? Кто знает. — Почему бы вам не расстаться? Ну, или… Я не знаю, сделайте перерыв, отдохните уже друг от друга. — Потому что это любовь, Запад. Чистая и ни с чем не сравнимая любовь, — положа руку на сердце и прикрыв глаза, заявил Гилберт, строя из себя знатока в подобных вопросах. Наконец-то взяв в руки долгожданную кружку, Пруссия сдул пену и залпом опустошив её примерно наполовину, после чего он достал из кармана пару мятых купюр и бросил их на стойку. Спрыгнув со стула, одарив брата прощальным взглядом, Пруссия дождался, когда к ним подойдёт бармен и бросил тому на прощание слова, от которых обычно у всех работников и продавцов поднимается настроение: — Сдачи не надо. — Тут не хватает, — хмуро пробормотал бармен, посмотрев на пару иностранных купюр. — Мне пофиг, — махнув на прощание рукой, Гилберт с чистой совестью покинул пределы заведения. Людвиг ушёл следом, как только расплатился с барменом, оставив в качестве извинения за поведение брата хорошие чаевые. Такому щедрому клиенту любой бармен будет рад, а простой служащий завидовать ему.

***

Стоило открыть дверь, как в нос ударил едкий запах перегара, похоже, кое-кто опять всю ночь запивал горе водкой, хоть бы проветривал, так ведь и задохнуться недолго. В комнате царил небольшой беспорядок и стоял едкий запах спиртного, смешанный с запахом соленой селёдки, от которого так и хотелось зажать нос пальцами и убраться отсюда прочь. Но наш Пруссия был не из трусливых! Раздвинув плотные шторы и распахнув окно, впуская внутрь свежий воздух, Гилберт с улыбкой вдохнул его полной грудью, вот она — Москва златоглавая. Он ещё никогда не был так счастлив возвращению, эм… домой. Подойдя к дивану, на котором спал виновник всего этого беспорядка, Пруссия опустился к нему на колени и принялся трепетно перебирать серебристые пряди, шепча: — И на кого же я тебя оставлю, горе ты моё луковое? — Гил… — послышался сонливый хрипловатый голос. — Почему ты ушел? — Да так, брата захотелось проведать, — всё так же с улыбкой проговорил Гилберт, заслоняя спиной коварные лучи утреннего солнца, давая своему любимому ещё немного времени поспать. Чуть приоткрыв глаза, Иван увидел перед собой расплывчатый силуэт мужчины, который в свете лучей показался ему ангелом, даже не так… Богом, спустившимся с небес. — Спи, Ванька, завтра ещё не настало. Казалось бы, такая идиллия будет длиться вечность, но не тут-то было, стоило только России протрезветь, а Гилберту закончить с уборкой, как у них завязался очередной скандал на почве того, что один каждые выходные проводит с бутылкой, а второй шляется не пойми где. — Я был у брата! Сколько раз тебе можно повторять?! — стоял на своём Гилберт. — Вот как, а Людвиг почему-то тебя все выходные не видел, ты к нему только сегодня на полчасика забежал и быстро смылся в неизвестном направлении. Не найдя должной отговорки, Пруссия от досады прикусил нижнюю губу. Видать, Германии уже порядком надоело оправдывать перед Россией за поступки брата, поэтому и решил его слить. — Я к Австрии с Венгрией заходил! У них все выходные проторчал. Раздраженно цыкнув, Россия даже расспрашивать ничего не стал, по глазам видя, что он врёт. Но Гилберт не думал сдаваться, поэтому прошёл следом за Иваном, продолжая надоедать, пока тот не прижал его к стенке, преградив все пути к отступлению. — Шлюха, — процедил Россия, оскалившись на него, как пёс на кота. — Алкаш, — не остался в долгу Гилберт. — Фашист. — Совок*. — Свинья. — Козёл. Столкнувшись взглядами, страны уже готовы были накинуться друг на друга, но всё произошло значительно иначе, Иван откинул его в сторону дивана, на котором ранее спал. Пока Гилберт переворачивался с живота на спину, Иван бесшумно подошёл к нему и наклонился, поставив руки по обе стороны, не давая мышке сбежать из клетки. — Я всегда знал, что ты готов раздвигать ноги перед каждым, кто тебе платит. За такое оскорбление, пущенное в адрес любого человека, можно было неслабо схлопотать кулаком по лицу, но не в нашем случае, для этих ребят оскорбление — это не вспышки гнева, а сигнал к началу. К началу чего, спросите вы. Скоро сами всё поймёте. — Ты бы рот поменьше открывал, до сих пор разит так, что мухи на лету дохнут. — Сволочь. — Мудила. — Су… Заткнув его рот поцелуем, Гилберт не дал ему закончить фразу, наперёд зная, что такая перебранка может затянуться надолго. Иван не сопротивлялся, он властно прижал к себе Пруссию, одним своим действием давая понять, что Великий не может принадлежать сразу двоим. Разорвав поцелуй, Брагинский толкнул его на диван, приказывая лечь, Гилберт подчинился, вот только так не вовремя оказавшийся на диване пульт больно ударил между лопаток, не давая сосредоточиться на процессе. — Сучка, как ты меня бесишь! Это оскорбление, пущенное Гилбертом, предназначалось пластмассовому монстру, что вечно норовит оказаться под какой-нибудь частью тела, вот только Иван, не понимая, по какой причине Гилберт так странно ёрзает, решил, что подобное оскорбление было адресовано ему. — Что б тебя!.. Вечно суёшься, когда не надо! — продолжая ругаться, Пруссия, вернувшись в изначальное положение, переложил пульт на кофейный столик. На этом моменте у Ивана, кажется, закончился запас оскорбительных слов, поэтому он продолжал молчать, а Гилберт всё не унимался, продолжая разбрасываться оскорблениями. Не выдержав такого порыва нецензурной лексики, Россия с гордым видом решил тихо-мирно удалиться, пока эта недоссора не вылилась в настоящий скандал. — Россия? — провожая его взглядом, Пруссия не мог понять, что сейчас произошло, и, растолковав всё по-своему, бросился вдогонку. — Эй! А ну вернись, я ещё не закончил тебя унижать! Ну что тут сказать? Самое обычное утро в самой обычной московской квартире.