В море

— Я знала, что вы придете, — говорит адмирал Кабрал. — Не думала, что так скоро. Скоро? Де Сарде кажется, что адмирал над ней издевается: этот год тянулся как патока — долгие дни, бесконечные бессонные ночи. Дела и бумаги, торги и переговоры, оковы обязанностей, и одна мысль, засевшая в голове, злая, болезненная — как корочка на свежей ране, которую так и тянет содрать, — правильно ли она поступила? Де Сарде смотрит в лицо адмиралу и замечает сеточку морщин, спрятанную в линиях ее татуировок: Кабрал улыбается. — Что ж, — отвечает де Сарде. — Тогда вы уже догадались, чего я потребую. — Потребуете? Она кивает. Время вежливости прошло, время танцев, время слов — легких, острых и беспощадных, словно уколы шпаги, — де Садре сыта по горло дипломатическими увертками, отныне и впредь она намерена говорить прямо. — Я была рождена на корабле навтов и по закону должна была стать одной из вас. Этого не случилось, но я хочу это исправить. Адмирал откидывается на спинку стула, прикрывает глаза. — Это так, — отвечает она. — И нам всегда нужны добровольцы. Но вы уверены, что не будете жалеть? Де Сарде оглядывается через плечо на город, который так и не привыкла считать своим. Никто не посмеет сказать ей, что она сделала недостаточно — и для Новой Серены, и для Содружества, и для всего острова, — даже она сама. — Не буду. — Тогда идите. Татуировщика я предупрежу. Де Сарде встает и протягивает адмиралу руку, последний раз — как равная равной. Кабрал смотрит ей в глаза и добавляет: — Вы получите знак рожденной морем. Как будто это имеет какое-то значение. — Перестань лыбиться, юнга, — татуировщик отводит в сторону руку с иглой и хмуро смотрит ей в глаза. — Линии криво лягут. Де Сарде кивает, но ничего не может с этим поделать: губы сами собой расплываются в улыбке — впервые за этот год, впервые с того дня, когда погиб Константин. Татуировщик качает головой, окунает иглу в краску и снова склоняется над ее лицом. Поначалу совсем не больно, так, слегка неприятно, но с каждым новым уколом боль нарастает. Де Сарде знает, что выдержит это, — знает, что выдержит что угодно, — но все равно радуется, когда на плечи ложатся ладони Васко, пришедшего ее поддержать. — Готово, — наконец говорит татуировщик и принимается собирать свои инструменты. — Посиди тут немного, тебе надо прийти в себя. — Мне надо напиться, — медленно выговаривает де Сарде: кожа вокруг губ словно горит и слова даются с трудом. Очень хочется потрогать лицо, нащупать пальцами линии татуировок, она понимает, что это бессмысленно, но желание нестерпимо. Васко перехватывает ее руку на полпути. — Знаешь, что тебе действительно нужно? — спрашивает он, и сам же отвечает: — Имя. — У меня уже есть одно. — Не подходит. Сама подумай, как это будет звучать «миледи де Сарде, шагом марш драить палубу!» Де Сарде смеется — через боль в израненной уколами коже, через боль в израненной одним выпадом шпаги душе. — Хорошо, — говорит она. — Я выбрала новое имя — Констанция. Пальцы Васко сжимаются на ее ладони чуть сильнее. — Нет, — отвечает он строго, но потом улыбается. — Слишком длинно, как насчет Констанс? — Констанс, — она повторяет имя несколько раз, убеждаясь, что оно действительно звучит… правильно. — Пусть будет Констанс, но теперь — за выпивкой! И они идут вверх по улице, не обращая внимания на взгляды и разговоры. Константин был прав: они были скованы, связаны, с самого рождения — и до самой смерти, — загнаны в рамки обязанностей и ожиданий, прикованы к судьбе, которую не выбирали. Но если чему-то ее и научила жизнь дипломата, так тому, что из любой ситуации можно найти выход — и, как правило, больше, чем один. Нет, она не перестанет грустить о нем, оплакивать его, сомневаться в своем выборе, но завтра утром Констанс выходит в море, и это будет правильно. Констанс выходит в море — навсегда.