Катарсис

— Знаешь, Тео, — Борис вздыхает, не поворачиваясь на меня. Кажется, собирается с мыслями. Я тоже уставился прямо перед собой, завороженно, как ребёнок, смотрю на вальс снежинок. И на Бориса — непроизвольно, периферийным зрением. Его кудри топорщатся от ветра, словно чёрные перья маленького лохматого птенца, который нахохлился на морозе. Ещё полчаса назад мы перекусывали в кофейне, Борис рассказывал о спасении величайших произведений живописного искусства и о том, что я ни в чём не виноват, что мы спасли искусство от катаклизма, а я плакал, переполненный эмоциями, и мне до сих пор верится с большим трудом в реальность происходящего. На лице Бориса тоже блестели дорожки слёз. Захотев развеяться, мы решили, что прогуляться — отличная идея. Так и набрели на скромный скверик. — Помнишь, ты сказал, что учил русский, потому что он напоминал тебе обо мне? — продолжает он с усмешкой, — Я ведь тогда промолчал, сердце ухнуло в пятки, понимаешь. За все эти годы не было ни одного дня, когда я сам о тебе не вспоминал, уж не знаю, из-за чего это: из-за вины или еще чего-то, неважно, но я не мог перестать думать о тебе каждый грёбаный день. Вдруг вспоминается мне, как в юности мы пихались локтями, лежа рядом под тонким пледом, Борис говорил, что скинет меня на пол, если я сейчас же не перестану возиться на узкой кушетке, и вдруг это придаёт мне странную, неуместную весёлость. О чём он там думал? Как чипсами бросался и щекотал мои рёбра до хрипов? — Я весьма польщён, — беззлобно посмеиваюсь, на что Борис только цокает языком. — Дурак ты, Поттер, как есть — дурак. Я к тебе с душой, а ты — тьфу! Я поворачиваюсь к нему наконец и сталкиваюсь с его взглядом. Глаза Бориса — спелые до черноты вишни, но смотрят они на меня так ясно из-под бровей домиком, и во взгляде так много непривычной, преданной нежности, что мне делается ужасно стыдно. — Прости, не сдержался. Улыбаюсь — с запоздалым извинением. Тот что-то бормочет в ответ, но слова тонут. Тогда, в лоне тоскливой пустыни, он — Борис — стал моим домом. А потом слёзы в глазах Бориса, его костлявые плечи под красным свитером и отчаянный поцелуй на прощание, который потом во снах возвращался, и вот я уже смотрю из окна автобуса до Нью-Йорка: мимо летят билборды, фонарные столбы, и на них провода-нити — соединяют между собой города. Я думал, наша нить порвалась. Я не понимал. Людям нравится говорить о симпатии с первого взгляда, как о подарке с небес, и я тоже ласкал себя воспоминаниями о Пиппе, потому что ни о чем другом думать не хотелось. Нет, Пиппа не виновата, что вдруг понравилась мне в тот роковой момент, совсем нет. Болван тут я. Почему я решил, что очень, очень дорогой сердцу, но всё же недосягаемый образ Пиппы стал ценнее угловатого, выжженного зажигалкой силуэта с чёрным зонтом изнутри моей черепной коробки? Борис появился в моей жизни нахальным пареньком, дерзилой с задней парты, а потом пророс внутрь меня, словно вторая кровеносная система. Я оправдывал то влечение юностью. Я игнорировал тоску о нём, как хронический гайморит. И ради чего, спрашивается? Теперь до меня доходит, почему тогда, в баре, Борис обиженно удивился, что я не пытался даже разыскать его, пока он норовил поймать меня в магазинчике, надеялся, что услышу про Майами, и скучал — да, Борис не говорит об этом прямо, но, по-моему, уже сказано достаточно. Я был неправ, что отмахивался от любви, а это, несомненно, была именно она, всё это время, потому что наше неуклонное притяжение было логичным: да, у нас не было никого, кроме нас самих, но любовь была не от безысходности, а потому что мы сами выбрали, приняли недостатки друг друга и молча пустили в сердца. Теперь эта любовь стоит рядом, прячет белую шею в высоко поднятом воротнике пальто, так близко, что протяни руку — и поймаешь. — Эй? — раздаётся рядом. Я вздрагиваю - голос вырывает меня из паутины мыслей. Борис стоит и пытливо заглядывает в мое лицо. Я поправляю очки. — Задумался просто, — я пожимаю плечами — сворованный у Бориса жест, — ты что-то говорил? — Да так, ничего, — он небрежно отмахивается. Значит, говорил. — Мне даже стыдно как-то, — улыбаюсь я ему. Черные брови-чайки взлетают. — Да ладно? Тебе-то за что? — Мне ведь стоило тебя искать, хотя бы попробовать, а я… — я запинаюсь, хмурюсь, не в силах подобрать слова, чтобы того не ранить случайно, — как будто и не было ничего. Прости, в общем. Он смеётся. И смех есть свет, и свет есть смех. — Брось, ну правда, прекрати, — он хлопает меня по спине, — может, оно и к лучшему? Ты видишь, судьба нас свела снова, а я в такие совпадения не верю. Кому бы это ни было угодно — так было нужно. Ты всё равно нашёл меня, пусть и не ставил такой цели, поэтому, я считаю, это намного важнее. Знаю, к чему он клонит. В юности уж очень он любил один афоризм, а вот автора его, хоть убей, не помнил. Сейчас я сомневаюсь, что там вообще был автор — этакий научный фольклор. — «Случайности не случайны». Это ты хотел сказать? — Конечно, конечно, — я вижу по порозовевшему лицу, что ему приятно, — ты помнишь. — Естественно, — издаю смешок в ответ. — Так вот, — он переводит взор на пустой пруд перед нами, — поэтому перестань ты по глупостям тревожиться, ну? Я киваю — немое «пусть по-твоему будет». В пруду, наверно, в тёплое время плавают утки, может быть, даже лебеди. А сейчас водная гладь безжизненна и сквер вокруг отчего-то тоже почти пуст. Единственные люди, которых я замечаю — двое мужчин на лавочке далеко от нас, они о чём-то оживлённо разговаривают, и я вижу их улыбки даже отсюда. Не знаю — от пустоты аллей ли или от чужого счастья, но смелости мне прибавляется. — Ты, когда хмуришься, становишься на себя в детстве похожим. Бука такой, «не тронь — не бери», — лёгкое, светлое хмыканье долетает до меня. — Борис. Он слышит мой посерьёзневший тон, поворачивается — глаза в глаза. И снова, как наяву — красный свитер, фары такси, застрявшее в горле прощальное признание. Борис замирает. Я запускаю пальцы в смоляные вихры и целую его губы. Он исступлённо хватается сначала за рукава, потом за лацканы моего пальто, и переступает с ноги на ногу, чтобы встать вплотную. Я отдаляюсь, всё ещё держа чужое лицо в ладонях, совсем как тогда Борис — моё, и его губы ломаются от неожиданного смеха. Я успел забыть, как много он со мной смеётся. Один раз я упустил любовь, и если это повторится, то я — идиот. «Бестолочь» — по-русски любит говорить Борис. Борис давно знакомым движением снимает с меня очки — у него подрагивают руки. Мои коленки сами готовы вот-вот подкоситься, а сердце в глотке отстукивает морзянку, я медленно, словно в прострации, подаюсь ему навстречу. Теперь целует меня Борис, и делает это не так, как я. Он неторопливо касается губами щеки, гладит её большим пальцем, положив вторую ладонь, зажавшую очки, мне на талию, после улыбается прямо в губы и наконец целует их — продолжительно, будто пытается уместить в этом поцелуе всю свою тоску за время разлуки. Я тоже пытаюсь. Губы Бориса — на моих губах, его руки — вокруг меня, ценнейшие картины — на своих местах. Кажется, это — такая мелочь, Вселенная будто всего лишь на один атом сдвинулась, а всё встало на свои места, словно так и предназначено, и впервые чувство, что я не в своей тарелке, меня покидает, рассеивается, как пыль. Борис отстраняется. — Мы, Поттер, такие придурки. Он склоняет мою голову к себе, целует лоб, и от этого мне хочется пасть перед ним на колени. Борис Павликовский, который объездил полмира, жил на улицах, толкал наркотики, стрелял в людей — в целях самообороны, конечно - сейчас стоит и обхватывает мою физиономию длиннопалыми ладонями так, будто я исчезну, если он отпустит. В его глазах пляшут искры. Я вижу, как на его лице пробивается другое лицо, не оставляя от прежнего и следа. Точнее, нет - пробивается настоящее, то, которое я однажды и навсегда возлюбил, то, которое улыбалось мне под одеялом и между разбросанных вещей, во время поедания жареных крылышек и прогулки под зонтом. Мы словно сделали круг и вернулись в исходную точку. Мы так и стоим, сумасшедшие или влюблённые, посреди аллеи: я опираюсь лбом на плечо Бориса, вдыхаю его одеколон с примесью сигаретного дыма, и он своей вихрастой головой прижимается к моей — я чувствую кожей острую скулу. Он держится на ногах твёрдо и окольцовывает меня руками. — А что дальше, Поттер? — слышу вопрос у самого уха и выпрямляюсь. — Дальше — это когда? — В обозримом будущем, — руки Бориса соскользнули с меня и взлетели в привычном эмоциональном жесте, — что вообще планируешь делать? Мои мысли вдруг застывают. А ведь правда, что дальше-то? Жизнь, наполненная болью, страхом, чувством вины за содеянное вдруг кончилась, на смену ей пришёл катарсис. Он прячется в черепной коробке, обрамлённой смоляными кудрями — я знаю это. И всё же: что мне теперь нужно? Я забираю у Бориса очки и надеваю их обратно. Он неотрывно наблюдает. — Встречусь с Хоби, думаю. Необходимо его увидеть, поговорить. Он наверняка меня ждёт после всех этих новостей. — А что с Китси? — Ты серьёзно? — кисло спрашиваю я. Бориса это веселит, он щёлкает меня по носу и белозубо скалится. — Нет конечно! Я вспоминаю про Пиппу, про Китси, про миссис Барбур, и осознание приближается тихо, на цыпочках, проходит сквозь мозг швейной иглой, и нить скользит внутри моей головы — та самая нить, которая связывала нас с самого начала и, на самом-то деле, никогда не рвалась. Мне нужен не Нью-Йорк, мне нужен Амстердам. И Борис.