King of the Clouds

“Take these broken wings and learn to fly again And learn to live so free When we hear the voices sing.” Mr. Sister

Ястреб чувствует, что в его жизни происходит какой-то пиздец, сам он давно катится по наклонной прямиком в Тартарары, а все планы на счастливое будущее ломаются и осыпаются под ноги осколками, пылью, пеплом, но он определённо соврал бы себе, говоря, что ему хоть сколько-нибудь не всё равно. Он жил, работал, общался со знакомыми, но чисто по инерции. Что-то внутри него хорошенько так надломилось, срастаясь обратно уродливым узором и пропитываясь насквозь грязью улиц, кровью и дымом. Ястреб слишком хорошо осознавал, что его моральный компас давно сломан и показывает куда угодно, но только не в правильную сторону. Если бы это ещё его парило. Ястреб чувствовал, что давно живёт в огромной иллюзии, из которой не выбраться, только взмывать вверх, вверх, размахивая огромными крыльями, ещё выше, туда, где нет людей, где нет вообще никого, кто мог бы навязывать ему свою нравственность. А затем резко складывать крылья и падать вниз, ниже всего живущего, прямо в самое пекло. Пекло ярких голубых всполохов, ярких голубых глаз, яркой ухмылки и яркой преступной жизни. Ястреб бежит, бежит, бежит, прочь от всего этого, и каждый раз буквально врезается снова, морщится от струи дыма прямо в лицо и хмурится в ответ на широкую наглую ухмылку, неумолимо краснея, когда потрескавшиеся губы накрывали его собственные и утягивали в вихрь эйфории. Ястреб был королём небес. А каждому королю нужна своя королева? Даби не жил — бесцельно существовал, сидел в вагонетке на огромных американских горках и позволял обстоятельствам разрывать его на части, швыряя во все стороны. Ястреб определённо входил в топ-пять тех вещей, что выбивали его из колеи больше всего. Ястреб и сам толком не жил по настоящему, но его неутолимой энергии хватало с лихвой, чтобы вдыхать жизнь в Даби хотя бы временно, делая голубые глаза искренне живыми и благодарными, а его слова становились мягче и почти ласковей. В конце концов, Даби, как оказалось, умел ценить дарованный ему второй шанс на жизнь и готов был вернуть Ястребу долг с лихвой. В плавных, высокомерных движениях Даби начала проскальзывать забота, язвительность со временем стала всё чаще сменяться искренним интересом и почти материнской опекой, а приветственное «Ястреб» с каждым разом приобретало больше тёплых ноток и простодушных улыбок. Они оба прекрасно осознавали, что буквально своими же руками вкладывали мечи в чужие и с улыбками принимали свою участь — никогда не зная, кто предаст первым и предаст ли вообще, не зная, защитят ли тебя этим мечем или вонзят его в спину с пониманием во взгляде и печальной улыбкой на устах. С этим обычным «прости» сорвавшимся с губ прямо перед последним вздохом. Ястреб летает? Парит? Взмывает в небо? Кружится среди воздушных потоков? То, что он каждый чёртов раз с широченной счастливой улыбкой всё-таки падает обратно в объятия улыбающегося не менее широко Даби — это даже не факт уже — настоящая аксиома. И почему-то Ястреб не боится падать именно в эти тёплые руки. Наверняка знает, что там, внизу, поймают? Определённо нет. И всё-таки азарт от игр со смертью слишком велик и искушает слишком тонко, чтобы не поддаться его чарам, не заглядывать с надеждой в прищуренные бирюзовые глаза, не кусать чужие губы до потёков солоноватой крови на своём собственном языке, целуя так самоотверженно и страстно, что ураган захватывал диким танцем обоих. Ястреб ощущал, что умирает внутри, что его выворачивает наизнанку и зашивает заново, будто вытаскивая начинку и засовывая новое нутро. Даби умел выворачивать наизнанку и шов у него получался почти идеальным, почти правильным, почти. И новая начинка начинала думать, начинала осмысливать ситуацию со злодеями с совершенно другой точки зрения. Начинала иметь собственную и думать по-другому. Ястреб не мог не признать, что новый мир, показанный ему Даби, впечатлял как минимум тем, что был намного обширнее, чем могло бы показаться. И уж точно намного больше, чем это показывали официальные СМИ. Ястреб одновременно и с праведным ужасом, и с восторгом прохаживался вслед за Даби по оживлённым мрачным проулкам, торчал вечерами в подпольных клубах и уже не мог придумать оправдание, почему непозволительно часто приходил на работу в абсолютно нетрезвом состоянии, с засосами на шее, царапинами на спине и небольшими ожогами по всему телу. Даби так ловко умудрялся показывать ему самое хреновое в этом огромном городе, так самоотверженно рассказывал истории своих знакомых, разных уничтоженных во время геройских облав детских домов, приютов и интернатов, что Ястреб сам не заметил как начал невольно относится к своей собственной работе с каким-то презрением. Ястреб уж точно не заметил как начал проводить с каждым днём всё больше времени в обществе злодеев. В обществе Даби. Не потому что это было заданием. Потому что ему просто нравилось. Ему нравилось делиться своими проблемами и переживаниями и получать язвительную и зачастую острую на язык, но всё-таки поддержку. Ему нравилось, что то, что Герои только обещали, Злодеи просто брали и делали. Ему нравилось, что если Даби давал слово, он вылезал из собственной кожи вон, переворачивал с ног на голову всю Японию, но выполнял обещанное. Ястреб не доверял почти никому — жизнь приучила к такому укладу. Но с Даби он порой делился таким, что обещал навсегда запереть в своём сердце годами ранее. Потому что отношения всегда обоюдные и он видел эту отдачу слишком чётко и ясно. Доверие между ними строилось долго, очень долго. Но тонкий мостик был перекинут и привязан с обеих сторон толстыми канатами, нерушимыми более ни перед какими преградами. У Даби на удивление была своя квартира, но Ястреб даже не сомневался в том, что прежний владелец давно стал единым целым с пылью на какой-то из тумбочек. Когда Даби впервые пустил его к себе, в нос Ястреба моментально ударил дрянной запах заводского дыма, потом — душный, тяжёлый и очень тёплый воздух, отдающий привкусом чего-то сладкого на языке, а в последнюю очередь чуть не сбили с ног восемь огромных пушистых котов, тут же начавших неистово мурлыкать при виде хозяина и пытаться игриво царапнуть Ястреба за самые длинные перья. То, что у Даби дома жили коты, две змеи, шиншилла и несколько какаду, стало, наверное, самым удивительным открытием, которое случалось в жизни Ястреба. Уступал этот факт разве что только тому, что тот почти каждую ночь говорил во сне, каким-то образом отзывался на «Тойя», вздрагивал каждый раз, когда слышал имена «Рей», «Шото», «Фуюми» и «Нацуо» и едва заметно злобно щурился, слушая болтовню Ястреба о Старателе. Но последний пункт был применим почти ко всем героям, волей неволей работающим со Старателем, так что Ястреб честно не брал это в учёт первое время. Ну кто же мог знать, что однажды ему на глаза попадётся старый файл, в котором чёрным по белому будет написано «Тойя Тодороки считается погибшим во время несчастного случая с инцидентом со своим отцом». И кто же мог знать, что, решив ради интереса однажды позвать Даби именно так, он увидит самую неожиданную реакцию из всех возможных: моментальное замирание на месте, остекленевший взгляд с медленно поднимающимся из самых глубин леденящим ужасом и резкие неконтролируемые всполохи пламени на руках. А потом добрых сорок минут разбирательств на повышенных тонах, когда Ястребу приходилось чуть ли не силой сдерживать Даби от рукоприкладства и хоть как-то донести до него, что тайна его личности уйдёт с героем в могилу. Трудно, да, неприятно, да, но разве отношения не строятся именно на такой основе? Разве они не обрекали себя на такие недопонимания с самого начала? Разве не Даби говорил, что ему никогда не везло в отношениях? Они цапались друг с другом как дворовые коты, до крови, до царапин, синяков, ссадин, до ядовитых комментариев, въедающихся под кожу партнёра и разъедающих их обоих похлеще любой кислоты, до глубоких обид и разворошённых, старых-старых ран, гноем вытекающих наружу. Они расходились. Орали, матерились, вышвыривали вещи, обещали больше никогда даже не пытаться общаться снова. И каждый раз возвращались. Каждый раз вызванивали по тридцать раз, с беспокойством прилетали прямо под порог и чуть ли не в слезах просили друг у друга прощения, обнимая до хруста костей. Они оба умели прощать. Не могли не простить. И каждый раз шаткий мир и спокойствие возвращались на круги своя. Ястреб, по правде, никогда не думал, что будет перехватывать зажатую между чужих пальцев сигарету и совать её себе в рот, делая длинную затяжку, а после выпускать струю дыма в потрескавшиеся губы напротив, облизывая собственные. Ястреб никогда не думал, что будет трусливо сбегать с работы и ластиться под руку расслаблено улыбающегося Даби, позволяя его рукам зарываться в перья и слегка подогревать ладони, вызывая у Ястреба почти кошачье мурлыканье. Ястреб никогда не думал, что на второй месяц Даби всучит ему копию ключа от квартиры и пробормочет, что скоро и вовсе пропишет его с собой. Ястреб никогда не думал, что однажды, мирно сидя на диване в его квартире, они с Даби совершенно без какого-либо напряга почти одновременно произнесут свои настоящие имена, улыбнувшись друг другу с пониманием. Почти незнакомое, такое странно и ностальгически звучащее «Кэйго» теперь принадлежало только Даби. «Тойя» же навсегда осталось только для Ястреба. Никому больше. Никому и никогда. Они оба молчаливо поклялись забрать чужие тайны с собой в могилу. Иногда, когда любопытство одолевало Ястреба, он расспрашивал Даби о его прошлом. И ещё реже, когда у Даби было особенно хорошее настроение, — или, наоборот, настолько хуёвое, что хотелось за раз выплеснуть всю гниль изнутри на другого человека — он рассказывал. Делился совсем немногим. Но Ястребу хватало. И чем больше он вытягивал из Даби этих историй, тем чаще он ловил себя на мысли, что язвит Старателю больше, чем следует, больше грубит без причины и чаще интересуется состоянием его семьи. Как-то совсем незаметно иногда, но скоро он заметил, что видоизменил маршрут полёта домой, чтобы наблюдать как Шото Тодороки вместе со своим другом Мидорией Изуку плетётся к метро, чтобы потом ещё несколько часов поблуждать по городу и сделать все уроки в ближайшей библиотеке. И Ястреб уж точно этого не планировал, но как-то само собой получалось, что в их разговоры с Даби он всё чаще добавлял какие-то пустяковые детали, не стоящие внимания в целом. Так, по мелочи: обмолвился словом о самочувствии Фуюми, сказал, что недавно анонимно приносил Рей Тодороки её любимые цветы, передал тёплую одежду в общагу Нацуо, помог с тренировками Шото. Даби сначала щурился скептично, недоверчиво и почти неверяще, не до конца понимая, почему герой даже не пытается сдать его своей конторе, но вскоре обвыкся и сам: спокойно подшучивал и как бы невзначай упоминал какие-то мелкие детали, которые понимал только Ястреб, начал чаще иронизировать насчёт шрамов, несколько раз даже позволил помочь с перебинтовыванием новых ран и разошедшихся швов. Почти идиллия? Ястреб не мог жаловаться на это относительное перемирие. Он был практически не готов к первому визиту в убежище Лиги. Даби объявил это так резко и неожиданно, что Ястреб даже толком и не понял, в чём причина такой поспешности, а уже стоял напротив придирчиво осматривающего его с ног до головы Шигараки Томуры и едва улавливал то как Даби красочно описывал его помощь в подпольных делах Лиги, держась уж как-то слишком близко и будто закрывая боком от остальных. И... не сказать, что он ожидал тёплого приёма, — не сказать, что он вообще ожидал какого-либо приёма — но и того, что Шигараки просто отмахнётся и отправит их восвояси, буквально оставляя окончательное решение за Даби, Ястреб уж точно никак не мог ожидать. И, кажется, именно в тот момент его путь назад обрезали окончательно и бесповоротно. Ястреб хотел, вот честно хотел не замечать, но Шигараки... ревновал его к Даби? То, что он каждый раз видя Ястреба в поле своей видимости резко кривился и хмурился, а после бросал быстрые взгляды на ничего не замечающего Даби и отворачивался в другую сторону, начиная расчёсывать шею до крови. Это казалось почти абсурдным, невероятным совпадением. Полнейшим идиотизмом. И всё же. Ястреб постоянно чувствовал едва ощутимое давление со стороны своего нового босса и он мог бы поклясться — у того, что их постоянно разделяли в разные группы, не могло не быть личного мотива. Апокриф клал свою ледяную ладонь на его плечо, отмораживая несколько перьев нечаянно, и с пониманием в голосе говорил, что обменяется в тайне от Шигараки местами в команде. За какую-то информацию из геройского мира, разумеется. Но обменяется. Потому что Даби заёбывает мозги решительно каждому, кто оказывается в зоне его досягаемости, если их с Ястребом разделяет больше нескольких сотен метров или одна психопатическая рожа в новенькой меховой шубе. А «Ледышке» не повезло познакомится с ним на поле боя, заслужив невольное место в списке «Ты будешь первым, кто узнает почему я буквально умираю если рядом нет Ястреба и никто не сможет меня заткнуть, так что страдай вместе со мной». С каждым днём Ястреб всё больше и больше ощущал себя злодеем, таким же, как и те, кого он безжалостно сажал за решётку всего несколькими месяцами ранее. Всё больше понимал — он тонет в этом болоте, его тянут вниз горячие, шрамированые руки, обхватывают ласково крылья и укрывают своим пламенем, беснующимся вокруг, но не вредящим перьям. Всё больше осознавал смещение собственных моральных компасов, сбитые с нужного курса маяки, мигающие теперь ярко-голубым на самом дне общества. Но Ястреб продолжает искать свой путь. Он ищет, ищет, ищет. Ястреб точно знает, что теперь ему есть кого вытаскивать за собой из самых пучин Ада. И Ястреб готов. Он отыщет их общий путь, чего бы ему это не стоило.