Многоточие

"Мы так привыкли притворяться перед другими, что в конце концов начинаем притворяться перед собою" © Франсуа де Ларошфуко

***

      От гула голосов, от всего этого бессмысленного трёпа в ресторане мне уже хочется встать посреди зала и закричать, чтобы все заткнулись нахуй, чтобы я мог хотя бы свои собственные мысли услышать.       Китси щебечет о чём-то со своими бесконечными друзяшками, имена которых я принципиально не хочу запоминать. Её это бесит. Неужели так сложно хотя бы притвориться, что тебе с нами интересно? Как бы глазами передает мне это послание через стол, а мне даже не стыдно. Сложно. Охуеть как сложно. Если я выдавлю из себя ещё одну лицемерную, дежурную улыбочку, то сам себе дам в лицо.       Даже физически уже начинает тошнить, и я думаю, а не траванулся ли я в этом дерьмовом ресторанчике? Было бы здорово. Появился бы повод свалить из этого бедлама.       Я столько раз подстраивался под других, столько раз менял маски (как-никак антиквариат подделываю), что спроси меня - какой я на самом деле, и застанешь меня врасплох. Уже и не помню. Точнее, помню, но о тех временах далёкого подросткового периода задумываться не хочется. И о том, что я потерял, когда порывисто, необдуманно укатил из Вегаса.       — Всегда кажется, что пригласишь двадцать, тридцать человек, только самых родных, а приглашений уже напечатано около сотни. Просто безумие, — Китси подмигивает мне, мол, ты-то знаешь, как я верчусь, стараюсь никого не забыть, никого не обидеть.       Двадцать-тридцать родных. Самых близких. Откуда у людей столько близких? С моей стороны из гостей только Хоби. Кого ещё мне звать-то?       — Ну, скупиться на такое событие просто кощунственно. Всё-таки раз в жизни, — мудро подмечает подружка Китси, а я не сдерживаю хмыка. Видать, слишком громкого, потому что Китси бросила на меня подозрительный взгляд.       Я слабо представляю себя в роли жениха, в роли хорошего супруга и достойной партии. Все знакомые поздравляют скорее меня с тем, какую девчонку я отхватил. Китси лишь вежливо молча улыбаются. Мол, можно было выбрать кого и поприличнее.       Будто я такой идиот и не замечаю всего этого.       Будто бы я с ними не согласен.       Я знаю о своих недостатках получше других и знаю, на что обрекаю Китси. Она о половине моих "достоинств" даже и не догадывается. Это лишь взаимовыгодная сделка, нам удобно вместе, комфортно, как старой парочке, которая прожила вместе пятьдесят лет и чувства которой уже давно остыли. Осталась лишь взаимовыгода да привычка. Рядом с ней я и ощущаю себя стариком. Будто жизнь прожил. Только не научился ничему, к сожалению.       — А куда в свадебное путешествие мотнёте, уже решили?       Жесть, как курить хочется, и я начинаю бесяче постукивать пальцами по столу.       — Италия или Испания. Ещё не определились. Но хочется куда-то, где тепло. Правда, Тео не хочет покидать Штаты.       Китси хотела сказать, что ворчун Тео трахает мозг уже которую неделю, но нашла более вежливый эквивалент.       Мне не очень комфортно в самолётах. В любом закрытом пространстве. И если есть возможность этого избежать, я пользуюсь ею. Даже здесь, в ресторане, начинается легкий приступ клаустрофобии, приобретённой после взрыва. Или это уже самовнушение, чтобы появилась причина удалиться?       Кажется, даже если закричу во всё горло сейчас, как припадочный, никто даже не заметит.       — Извините, мне нужно ответить на звонок.       Притворяюсь, что вибрирует телефон, и выскакиваю из душного, шумного зала, где люди сжимают со всех сторон. Где чужое присутствие в очередной раз бьёт пониманием, насколько ты одинок. Сколько вокруг всех, и все не те.

***

      Китси очень недовольна мной. В очередной раз я подвожу её, выставляю в дурном свете. Мало того, что сидел с кислой миной, когда речь шла о собственной свадьбе, так вдобавок и съебался почти в начале вечера. Спасибо, что хоть заскочил обратно в ресторан попрощаться, а не ушёл молча как в прошлый раз.       Она демонстративно не остаётся на ночь и возвращается к себе домой, к Барбурам.       А я внутри ничего по этому поводу не ощущаю. Вроде бы должно быть стыдно, а всё никак. По-моему, стыд во мне выжгли ещё в раннем подростковом возрасте, когда я попал в Вегас. Отрывался по полной в городе грехов. Рядом с Борисом, казалось, чего я только не делал, способен был на любую дурость, на любую придурь.       В комнате темно, даже ночник лень включить, а свет уличного фонаря мягко, ненавязчиво проникает внутрь, из-за чего предметы отбрасывают жуткие тени.       — И ничего это не глупость. Куча людей пишут письма для себя будущего. Прикинь, как прикольно будет прочитать подобное письмо лет в сорок-пятьдесят.       — Ты на полном серьёзе планируешь дотянуть до этого возраста? А ты, Павликовский, оптимист. С нашим образом жизни я удивлюсь, если дотяну до выпуска колледжа.       Борис цокает и больно толкает в плечо.       — Вот вечно ты каркаешь! Ляпаешь всякое.       Он очень суеверный, наверное, как и все русские. Как ещё через левое плечо не поплевался, удивительно. Верит во всякую муть, будто мысли материальны и бла-бла-бла. Мне такого не понять.       — Не говори подобной чуши.       Я удобнее устраиваюсь на кровати, поворачиваюсь на бок, чтобы внимательнее смотреть ему в лицо.       — Ну, окей. Что бы ты сказал себе сорокалетнему?       Борис так важно задумывается, словно действительно перед ним сейчас появится взрослый Павликовский. Мне кажется, он не особо изменится, когда вырастет. Эту дурь из башки не так-то просто перерасти.       — Надеюсь, что в сорокалетнем Борисе хоть что-то путное останется. И он не превратится в торчка законченного.       Он подкладывает ладошку себе под щеку, как ребёнок, и в привычном для нас полумраке сверкают, как два кристаллика, его глаза. Если включить свет, то его зрачки по-прежнему будут расширены до невменяемости, мы ведь закинулись прилично, перед тем как упасть на кровать.       — Я бы посоветовал ему держаться правильных людей рядом. И ценить дружбу, не проебать что-то настоящее. Хотя, зная меня, я растеряю всех вокруг.       — Наверное, те, кто должны, останутся рядом. Так или иначе. Даже если разбросает по свету.       Он хитро-хитро улыбается в ответ и делает вид, что не понял, к чему я это говорю. Будто я ни на кого конкретного не намекаю.       В его глазах появляется обыденная смешинка, и я понял, что разговор на серьёзных щах закончился. Минутка философии окончена, детки, можете закрыть свои конспекты.       Он подскакивает как гиперактивный ребёнок, улыбка на всё лицо, неуклюже садится на мои ноги и прижимает ладонями грудь, чтобы я не рыпался. Любимая его поза, и не будь я в говно, то смутился бы. Поза наездника наводит на мысли определённого склада, но сейчас я невинно поглядываю на него и послушно жду дальнейших действий. Он ёрзает пару раз и устраивается поудобнее – умостился, наконец. Ведь на моих костлявых ногах так комфортно сидеть, правда?       — Но знаешь, что я точно знаю? — игриво приподнимает брови. Он кота Чеширского мне напоминает из-за этой коварной лыбы до ушей. — Что будущий Борис будет охуеть каким горячим. Ещё лучше, чем сейчас. Если это вообще возможно.       Старый-добрый Павликовский, у которого всегда в рукаве припрятан один-другой комплимент собственной персоне.       Нарциссическая любовь к себе у него удивительным образом совмещается с жаждой саморазрушения. Каждый раз, когда он закидывается наркотиком, это как игра. Авось, прокатит, а может, и нет. Может в этот раз всё не будет таким веселым и в лучшем случае закончится капельницей. Этим он и был похож на моего отца. Поэтому они так ладили. Они оба относились к жизни, как к игре. Рулетка в казино, в которую ни за что не выиграть. Тебе фортит какое-то время, но в конце всегда подойдёт злой дяденька-охранник и турнет под зад ногой. В эту игру выиграть невозможно. Остаётся лишь наслаждаться самим процессом. Что Борис и делает, не задумываясь о последствиях.       Он опускает свою лохматую голову, в которой постоянно копошатся триллион глупостей, вперемешку с глубокими, по-настоящему серьёзными вещами. Его лицо бледным пятном маячит перед глазами, и я уже думаю, что он наклонился, чтобы поцеловать. На одну секундочку я даже понадеялся на это. Но Борис разморено прикрывает тяжёлые веки и утыкается мокрым холодным носом в шею. Его дыхание затихает, и я едва не восклицаю возмущенно: "охуеть, ты там уснул что ли?!".       Он худорба костлявая, но на удивление тяжёлый, и когда я пробую его сдвинуть, тело хрен там поддаётся. От него идёт такой жар, что мне становится невыносимо душно. И всё же я почему-то его не отпихиваю. Только один разочек, для приличия.       Тогда я ещё не знал, что вряд ли мне представится возможность в будущем увидеть Бориса взрослым молодым человеком. Вряд ли я узнаю, настолько он изменится за многие годы.

***

      Письмо пишется за какие-то двадцать минут. Не думал, что это решение дастся мне так легко. Наверное, меня расслаблял тот факт, что я не собирался по-настоящему его отправлять. Это помогло сбросить все маски.       Я не стал писать самому себе сорокалетнему. Слишком предсказуемо. Я и так знаю, в какой выгребной моральной яме окажусь через десять, пятнадцать лет.       Я писал ему.       И уже этот факт невероятно глупый. Как я отправлять-то это собираюсь? Я растерял с ним все связи, все контакты. Больше нет никакой связывающей нас нити. Кроме обрывистых воспоминаний, которые, не уверен, что он вообще помнит. Большинство наших встреч мы были либо бухие, либо укуренные.       Но что-то же Борис должен помнить. Есть же хоть какая-то мелочь, которая ему дорога так же, как и мне. Я сходу могу назвать миллион таких мелочей.       Пустяковых, но на деле самых важных.       «Сейчас на часах половина четвёртого, а завтра репетиция свадебного ужина. Не поверишь, Борис, но этот день всё-таки настал. Всё произошло так быстро, что не успел я оглянуться, как мы уже выбираем Китси свадебное платье, наплевав на традицию «не видеть невесту до свадьбы».       Ещё одно глупое суеверие, в которое я не верю. Это, скорее, по твоей части.       Это письмо я вряд ли отправлю, даже если узнаю твоё настоящее место жительства, но если ты всё же его получишь – знай, что я был не в себе. Наверняка, нажрался до посинения, чтобы решиться на подобный трюк. Ужасно нахально сваливаться, как снег на голову, спустя столько лет и ныть о том, как наша жизнь оказалась не тем, чем казалась. Темнее, тяжелее, чем думалось.       Иногда я задаюсь вопросом: зачем мы здесь, если тут нет ничего, кроме боли? Кроме постоянного чувства тревоги, апатии и бессмысленности происходящего. Иногда мне кажется, что я как глупый хомяк в колесе, который бежит и сам не знает, зачем он бежит. Но остановиться уже не может, потому что выбросит из колеса, будь здоров.       Дни бодрствования хуже всего. Когда трезвым умом оцениваешь происходящее, хочется поскорее вырубиться. Но спать без таблеток я уже не могу, поэтому даже это ложь. Мои сны не были бы такими яркими, такими реалистичными, если бы не одна-две пилюльки, которые скрашивают остаток ночи.       В детстве нам было так весело, когда мы упарывались до отвала, правда же? Мне же не одному так кажется?       Так о чём это я... Китси. Ты, наверное, не удивлён.       Хотя для многих это было возмутительным, будто в диснеевском мультике прекрасная принцесса выбирает не прекрасного принца по традиционным канонам, а остаётся с ужасным монстром, который её заточил в темнице. Ужасная, вопиющая несправедливость.       А жизнь вообще не диснеевский мультик, так что завалите ебалы.       С Китси всё по-другому. Будто внутри меня заменили батарейку и теперь я пою на другой манер.       Я даже разговариваю с ней другим голосом. Для неё выработал "милый, спокойный" голосок, от которого меня самого выворачивает до кишок. Но ей нравится, она не замечает. Она думает, что это я и есть. Такой, какой я с ней - настоящий.       А я вспоминаю, как мы с тобой облевали бассейн отца и так хохотали до упаду, будто откололи охуеть какую смешную шутку. Это отвратительно, но это я. Вот это я. Настоящий. С тобой.       О таком Китси вряд ли подозревает. И вряд ли примет. А я боюсь ей об этой стороне меня говорить, потому что, ну кому такое покажется привлекательным? Кто полюбит такое? А мне так нужна любовь, Борис. До глухого, яростного крика.       Чтобы кто-то положил тёплую, мягкую руку на плечо и молчаливым, участливым жестом дал понять, что всё будет ок. Наверное, это слишком, да? Я слишком раскатал губу?       Но мне почему-то хочется этого. Даже несмотря на то, что такой человек, как я, точно не заслужил чего-то светлого, доброго. Искреннего.       «Сам я разбойник и хам, и по крови степной конокрад»*. Миллион лет назад ты читал мне Есенина в оригинале, а я ни слова не понимал. Но в колледже мне попались его стихи. И им я уделил особое внимание, потому что они были дороги тебе.       Пропойца, сорванец и забияка. Всё это можно сказать и о тебе, но когда я произношу эти слова в голове, свой собственный образ предстаёт перед одичалым лицом.       Ты помнишь, как поцеловал меня на прощание? В тот самый последний день, когда я уехал с небольшой сумкой и Попчиком подмышкой? У меня всё ещё горят губы, когда вспоминаю об этом. И это смешно. Тебе не нужно было этого делать, кстати. Ты жестокий сукин сын. Знал ли ты, что я потеряю покой на долгие годы из-за этого твоего дурацкого (прекрасного) порыва? Наверное, нет. Ты сделал это на импульсе, а меня как током ударило.       И во снах, слишком реальных, слишком желанных, ты всё ещё стоишь передо мной - дрожащий на ветру, обхватив себя руками, волосы развеваются, а глаза мокрые, красные. Ты едва сдерживаешь слезы, а я не могу не уехать. А ты не можешь не остаться.       Только в моём сне всё не так. В моём сне ты оборачиваешься в последний раз на дом моего отца, как бы прощаясь со всей этой жизнью здесь, улыбаешься мне и киваешь в сторону такси.       Конечно, я еду с тобой. А как же иначе, Поттер? Я же сдурею тут без тебя.       Но в реальности ты не сдурел.       Более того, скорее всего, ты в поряде. Если не скололся, конечно (боже, надеюсь, ты в порядке, придурок).       Опять начинают трястись руки, что ты и так, наверное, по почерку видишь. Курить хочется, пиздец как. Но обещал Китси бросить. Я вообще многое ей пообещал. Больше, чем смогу дать и за три жизни.       А ты обещал мне, что та ночь, когда мы попробовали кислоту, та ночь, когда мы расстались, будет лучшей в моей жизни. И кто теперь брехло? Каждый из нас наврал с три короба. Но я не злюсь на тебя. Только скучаю. Очень, Борис. Честно. Иногда так невыносимо, что почти ненавижу тебя. Где бы ты ни был, черкани мне пару строчек в ответ.       И кстати, приходи на свадьбу. Я вышлю приглашение с письмом. Это не шутка, хоть и звучит, как издёвка. Мне нужен кто-то родной рядом в этот день. А роднее тебя, никто в голову не приходит.       Я буду тебя ждать.       И, конечно же... Люблю тебя. Ну, ты и так это знаешь»

***

      Наутро я проснулся за столом, с щекой, приклеенной к письму, где последние строчки было совсем не разобрать.       Не помню, чтобы что-то писал про свадьбу. Будто не моя рука коряво нацарапала, как на заборе, признание в любви, давно затерянной в водовороте жизни. К человеку, которого и след простыл, словно и не было никогда.       Когда я подкуриваю сигарету (всё же не сдержал обещание Китси) и поджигаю письмо спичкой, бумага вспыхивает за секунду.       В самом конце сгорает часть, где есть строка про то, как сильно мне хочется его увидеть. Но это всего лишь строка. И это всего лишь письмо, которое за считанное мгновение превратилось в горстку пепла.       «А мой удел — катиться дальше, вниз»**.