Монстр под кроватью

      Девочка стояла на табурете у окна. Моя девочка, моя дочка. Стояла, прислонившись к окну, смотрела на дождь. Иногда водила руками по стеклу, пытаясь смахнуть капли, приземляющиеся на него снаружи. Это было тщетно, но я не знала, понимает ли она это.       - Милая, я… - я осеклась. – Я бы хотела… познакомиться с твоим монстром.       Занесенная над стеклом ручонка на мгновение зависла в воздухе. А потом опустилась на холодное окно.       - Хочу чтоб ты знала… - я решила предпринять еще одну попытку. Сглотнула ком в горле. – Я люблю тебя, и что бы там ни было…       - Пошли. – Полина продолжала повторять руками траектории отдельных капель, но уже не выглядела такой безучастной.       - Пошли?       - Пошли, покажу.       Дочь ловко спрыгнула с табурета, взяла меня за руку и потянула в свою комнату. После смерти мужа я хотела перебраться туда и спать с ней, чтобы она не чувствовала себя одиноко. Но Гоша убедил меня, что этого не стоит делать, что не стоит уделять ей больше внимания, чем я уделяла до этого, ведь тогда она будет знать, что что-то не так, что есть что-то, о чем ей стоит волноваться, и она будет волноваться. А может он просто боялся, что тогда мне перестанет хватать времени на него.       Полина осторожно отворила дверь. Я потянулась, чтобы включить свет.       - Не надо! – она закричала. Я испугалась и одернула руку.       - Тише, милая, я не буду. Твой монстр не любит свет?       - Не называй его монстром, - строго сказала Полина. – Он просто боится.       - Боится чего? Света?       Но дочь не ответила.       Мы осторожно подбирались к кровати. В какой-то момент Полина резко сделала рывок вперед и запрыгнула на нее, села верхом на подушку и укуталась в одеяло. Я стояла в метре от кровати и не знала, что делать. Поэтому спросила.       - Стой там, Папа сейчас придет.       - Папа?       Сверкнула молния. Одна вспышка. Раскат грома.       Всю неделю шел дождь.       Всю прошлую неделю тоже.       Олег ехал по трассе на машине, купленной в кредит. Было темно. И погода была сопливая.       Он не заметил поворот – кто-то, проезжающий до него, сбил знак. Но даже если бы он видел знак, то все равно вряд ли бы успел войти в поворот. Он разогнался, а дождь многократно увеличивал тормозной путь. Машина слетела с трассы и несколько раз перевернулась. Так даже лучше, что знака не было. Он хотя бы не успел пожалеть. Он хотя бы не станет винить себя.       И меня.       В тот день, часом ранее, я сказала ему, что у меня давнишний роман с моим психологом, к которому я часто обращалась насчет разбросанных по квартире носков. Нормальные психологи не заводят романов с пациентами. Но Гоша был херовым психологом. Он убеждал меня не разводиться, а сеанс спустя все раскраски и принадлежности для рисования летели со стола, потому что он становился занят мною. Он не вписывался в общую атмосферу кабинета и не всегда стоял там. Гоша поставил его специально для меня. Он был педантом, и не любил беспорядок на своем рабочем столе. Поэтому пришлось завести второй.       Я сказала все Олегу прямо, и он воспринял это болезненно, хотя, как по мне, лучше горькая правда. Уже давно мы не могли поговорить с ним. Я хотела, но он не слушал. Гоша слушал. И не потому что это было его работой.       Олег очень любил Полину. Больше, чем я. Больше, чем меня. Возможно, в этом и была проблема.       Я стояла на середине комнаты, смотрела на монстра, сидящего у кровати со стороны окна, отражение которого появлялось в окне в моменты, когда небо озаряли удары молнии, и удивлялась тому, как все оказалось банально.       Полина рисовала не паука, не тучу и не смерть. Она рисовала папу, а потом очень много раз перечеркивала.       Олег что-то говорил. Я прочитала по губам: «Не плачь, зайка». Полина плакала.