Turn The Page (Down)

***

Они повстречались случайно. Ночь, маленький бар на окраине мира, оглушающие биты и слепящий глаза неон. Оба пришли с одной целью — зарыться на дно бутылки, подальше от обрыдлой реальности. Оба баюкали раны — одинаковые, но разной степени глубины, у обоих жирным черным (невидимым для других) маркером было написано: «Пристрелите меня». Прямо на лбу. Выжжено, словно клеймо. Тот день, та ночь, все, что было после, осталось мутным пятном на пленке памяти. Чистейшим размытым серым, без примесей других цветов и резкости по краю. Стайлз уже не вспомнит, кто к кому подсел первым, кто первым заговорил, предложив пропустить стаканчик, — классика самых отстойных мелодрам. Так начинается то, что очень быстро заканчивается. Всегда. В мозгу сохранились какие-то урывки. Стайлз запомнил паршивый вкус отвратительно теплого алкоголя, древесный цвет коньяка в стакане напротив и болезненный взгляд охуенных зеленых глаз, от которых его вело, будто течную суку. Секс в незапертом туалете при прочих переменных стал логичным завершением. Ржавым звеном в насквозь прогнившей цепочке причинно-следственных связей. О таком не расскажешь внукам, а в идеале — вообще никому не расскажешь. Такие встречи не связывают людей. Никогда. На продолжение надеются лишь наивные дураки и слюнявые идиоты. Это все равно, что искать смысл жизни в сточной канаве. Золото в куче гниющих листьев. Но у Стайлза вот все не как у людей. Мама всегда ему говорила: «Сынок, ты хуево выбираешь себе людей». Стайлз молчал, кивал и соглашался. Хуево, мам. Сам знаю. Но Стайлз все равно прижимался в первый, второй, десятый раз пульсирующим болью виском к горячему плечу, смотрел в затуманенные болью глаза. Цедил горьковатый ром и слушал. Первая помощь от Стайлза Стилински: выслушать, а потом помочь вытрахать злоебучие мысли. Вводить забытье внутривенно вместо анальгина и баралгина — вот то немногое, что он хорошо умел. Рассказ Дерека его не удивил. Все бывшие идеальны, когда смотришь на них сквозь стекла любовных очков. Это аксиома, известная каждому, кто хоть раз обжигался на розовом, в кровавые сгустки, молоке. А смерть лепила из них подобие совершенства. Потому что смерть — это сука, которая всех однажды нагнет. И Дерек не стал исключением. Дереку на шею привязали бетонный блок и скинули вместе с ним за борт. Вот только он еще почему-то ходил, дышал, говорил. Жил, если это можно так назвать. Их с Пейдж история была похожей на сотни других, но вздумай Дерек о ней написать — стала бы бестселлером. Он говорил о ней только в жопу пьяный. Возможно, думал, что Стайлз не слышит. Возможно, думал — ему плевать. Но Стайлз слышал, слушал, запоминал. Он знал, какие Пейдж любила духи, какой на ощупь была ее кожа, а на вкус — губы. Знал, как она стонет — стонала, — когда кончает, и сколько раз шепчет — шептала — имя Дерека после. Идеальная девочка с банальным именем и душой солнечного затмения. Порой Стайлз прокручивал эти образы в голове — из необъяснимого стремления к мазохизму, должно быть. Иногда — после секса. Иногда — рано утром, встречая рассвет в пустой постели. Представлял, как Дерек любил ее, целовал, трахал, вжимая в скрипучую ткань простыней. У Стайлза все было проще, без драмы, надрыва и надлома. Банальность, каких случаются лишь за день — сотни. Когда тебе изменяют, об этом трудно молчать, но еще труднее говорить. Закономерный итог неумения подбирать под себя людей и подстраиваться под них же. Наверное. Стайлз никогда не ждал любовь-сказку. Ему хватило бы простой верности, честности и чуть-чуть симпатии. А он получил размалеванную шлюху в своей кровати и «Это не то, чем кажется». Конечно, два голых тела в одной кровати и связанные бантиком презервативы по полу — это совсем не то, чем кажется. Достойный конец достойной сказки. Мама была права, Стайлзи. Мама всегда права. И Дерек… Что их связывало? Душевные раны, алкоголь и секс? Самое хуевое начало из всех возможных. А конец — немного предсказуем. Но жизнь — изворотливая блядь и обожает удивлять. И у нее это, черт возьми, получилось. Стайлз не хотел от Дерека многого. Стайлз вообще ничего от него не хотел. Стайлз — пластырь на разбитой коленке, подорожник, приложенный к ушибу, «у кошки боли, у мышки боли, а у Дерека — не боли». Заменитель элемента, которого больше не существует в природе. А Дерек — зависимый. У Дерека ломка. Абстинентный синдром. И Стайлз — его утренняя стопка коньяка. Таблетка аспирина натощак. И Стайлза это вполне устраивало. Он все же не мазохист, что вы. Он просто с недавних пор очень ценит честность. А еще — горячее тело под боком, укусы-поцелуи и прикосновения, от которых подкашиваются колени. Такой вот он. Бросается в омут с головой. С разбегу прыгает на старые ржавые грабли. Он слишком плотно подсел на эти недоотношения, качели «вместе-но-порознь». И что бы он ни сделал, как бы ни поступил, знает, что будет одинаково хреново. Разожмет руки — разобьет голову. Останется — сдохнет от головокружения и тошноты. И что так, что эдак — все равно ведь свалится. Это проникло слишком глубоко, вросло в ствол позвоночника, пустив корни в спинной мозг. Его чувства — никому не нужный сорняк, который стоит вырвать, а Стайлз — идиот — поливает и щедро удобряет каждый день в надежде непонятно на что. Они никогда об этом не говорили. Не обсуждали то, что случается между ними в настоящем. Стайлза это устраивало. Стайлз с недавних пор очень ценит честность. Но совсем не хочет правды. Он считал дни прикосновениями, взглядами, встречами. Он давно и безбожно увяз, заходя в тупики недосказанных фраз, эмоций и мыслей. В таких случаях надо резать по живому, отсекать больную плоть, пока не развилась гангрена и ампутация не стала невозможной, а он вот медлил, наблюдал, как чернота поднимается все выше и выше. Пока проблема не решилась сама собой. Легко и естественно, будто кто-то пишет его жизнь на страничках ворда. Дерек однажды просто остался. Остался, не спросив разрешения. Вошел в его жизнь неизбежностью, как приходит к прозревшему солнечный свет. Можно задернуть шторы, можно прятать глаза за стеклами темных очков, но он уже есть и останется навсегда. Поначалу казалось, что Дерек чего-то ждет. Ждет, что вот-вот случится какой-то пиздец, что все вот-вот сломается и разлетится к чертовой матери. Смешно признаться — Стайлз ждал того же. О том, что Дерек не тот, кем хочет казаться, он догадался быстро. Полнолуния, сверкающие без вспышки глаза и засосы, сходящие так, будто кто-то стирал их мицеллярной водой. Добавьте острые клыки, такой же острый нюх и получите… Стайлз неплохо подмечает детали. Стайлз умеет сопоставлять факты. Понять не сложно, куда сложнее — поверить, что ты видишь то, что видишь, а не сходишь с ума. Но животную натуру Стайлз чует нутром. Дерек знает это. И Дерек открылся. Если бы Стайлзу предложили назвать самый пробирающий момент своей жизни, он без раздумий выбрал бы этот. Обращение Дерека — одно из тех воспоминаний, которые хочется хранить вечность. Потому что не может быть ничего прекраснее лунного света, выстлавшего комнату, и черного волка в центре. Ему позволили увидеть все стадии трансформации. От удлинившихся когтей до волка с теленка ростом. Желтые глаза смотрели внимательно, настороженно. Будто ожидали от человека какой-нибудь глупости. И Стайлз, конечно, так и поступил, когда бездумно протянул к зверю руки. Вид его, дикого, но все еще Дерека — пробуждал детский восторг. Стайлз гладил выпуклый лоб, стоячие уши и мощную грудь, держал в ладонях тяжелые лапы, касался грубых шершавых подушечек и затупленных крепких когтей. Он чувствовал себя ребенком, которому на Рождество подарили долгожданного щенка любимой породы. И Дерек покорно терпел этого «ребенка», пока Стайлз зарывался пальцами в шерсть, целовал мокрый нос и хихикал в острое ухо, а затем, не сдержавшись, придавил всем весом к полу, не давая пошевелиться, и грозно порыкивал, клацал зубами, раздувая широкие ноздри. Но тут же вылизывал разгоряченное от смеха лицо, лоб, подбородок, теплые щеки, тыкался носом под кадык, прикусывал тонкую кожу и царапал от возбуждения новый паркет. Стайлз фыркал и обнимал мохнатые бока, откидывался назад, подставляя под волчьи поцелуи горло, ключицы, грудь, и терял голову от того, как лихорадочно, яро и жарко билось под его рукой звериное сердце. Посвящение в секреты мира вервольфов было волнительно, но и только. Все осталось как прежде, только теперь Стайлз легко считает фазы луны, прекрасно разбирается в волчьей иерархии, знает, какой тип воя сигнализирует о беспокойстве и поиске, а какой — об агрессии, и просматривает зоопорно. Иногда. Для общего развития. А еще Дерек привел его в свой семейный дом. Настоящий особняк, логово, где живет стая — волки и волчата, настороженные и любопытные. Дерек называл это приучением к запаху. Стайлз называл это — знакомство с семьей. У него такое уже было, пару раз. И все происходило совершенно одинаково, что у волков, что у людей. Кроме разве что обнюхиваний. Конечно же, он умудрился налажать в первый же визит, когда, втихую смывшись от Дерека, добрый час приучал к команде «апорт» милого щенка, оказавшегося чьим-то ребенком. Это немного странно — чувствовать себя единственным человеком. Странно, но не страшно. А Стайлз с детства любит странности. Альфу он встретил позже. Настоящая королева с пронзительным взглядом и игривой, но доброй улыбкой. Разумеется, о том, что вожак — его сестра, Дерек умолчал. Как и о сути разговора, во время которого Стайлз то краснел, то бледнел, то все сразу. Конечно, зачем Стайлзу знать, что это было не простое знакомство, а гребаные смотрины, в конце которых Лора деловито обнюхала его, лизнула щеку и вынесла вердикт: «Он подходит, братец». Стайлз так и не решился спросить у Дерека, для чего именно он подходит. Стайлз вообще какое-то время не говорил с ним, игнорируя виноватый скулеж, мельтешение хвоста и шутливые покусывания всего, до чего мог достать волчий нос. Он раз за разом выпихивал из своей постели черного волка, но тот возвращался снова, едва Стайлз засыпал, подныривал под его руку, жарко дыша в ухо, пока в конце концов не был прощен. За настойчивость и жирную оленью тушу, которую притащил к порогу (с клятвенным обещанием больше никогда, НИКОГДА не делать ничего подобного). А потом был ужин. Дорогой костюм, ресторан со звездой Мишлен и кольцо. Стайлз едва не пролил на себя вино и не меньше нескольких минут метался взглядом от Дерека, опустившегося перед ним на одно колено, к маленькой коробочке в красном бархате. Его вдруг накрыло странным ощущением, что он ошибся с реальностью. Что его закинуло сюда случайно (потому что случайность — синоним его имени) и как только он встанет или произнесет хоть слово, действительность раскрошится и выкинет его в черную дыру глубокого космоса. Но Дерек все не вставал, смотрел на него невозможными омутами-глазами, а в оркестровой яме плакала скрипка, вторя отбивавшему безумную чечетку сердцу. И конечно же, было «да», разумеется, было «да», ведь Стайлз никогда не мог отказать ни этим глазам, ни взгляду, ни голосу. И был номер-люкс, шампанское, шелк и секс, глубокий, проникающий не только в тело, но и в душу. И Стайлз открывался для волка, полуволка и человека. Стайлз готов был дать все, если нужно — и больше. Если Дерек попросит. И Дерек брал, брал так, что после невозможно было свести ноги, перевести дыхание или выровнять сердцебиение. Они сплелись, вплелись друг в друга — так тесно, что уже не различить, кто есть кто. А потом была Пейдж. Вернулась оттуда, откуда не возвращаются. Ворвалась в их жизнь, как цунами. И все стало ясно без слов. Хватило взгляда Дерека. Его голоса, позвавшего ее по имени. Маленькое милое кафе вдруг стало чертовски неуютным, а прохладный воздух — обжигающе горячим. Кондиционеры работали исправно, но все-таки не справлялись. Процессор в голове Стайлза корежило, и материнская плата горела ко всем хуям. Стайлз никогда не видел Пейдж на фото, но, наверное, все равно узнал бы ее. Юная, обаятельно трогательная, со смешинкой во взгляде и алым, как вишня, ртом. А вот сверкнувшие позолотой глаза стали неожиданно неприятным бонусом. На Дерека Стайлз смотреть не хотел. Знал ведь, что не стоит. Знал ведь, что нужно. Знал, что увидит. И Дерек не подвел. Стайлз не стал ни закатывать сцен, ни задавать вопросов. Между ними все начиналось честно. И закончиться должно было так же. Он выдумал какой-то нелепый предлог и ушел, обернувшись лишь раз, чтобы взглянуть на них сквозь уличное окно в надежде на… Он и сам не знал, на что надеялся. Потому что Пейдж смотрелась с Дереком как влитая. Словно всегда была именно там, прижатая к его боку, целующая его губы. Словно там — ее место. Стайлз отвернулся, спешно шагая прочь. Ему становилось дурно. Его начинало тошнить. А мир начинал выгорать.

***

— И что ты делаешь? — голос выводит из размышлений своей резкостью. Стайлз слегка вздрагивает от неожиданности, но не больше. Он продолжает аккуратно укладывать вещи в спортивную сумку, раздумывая, хватит ли в ней места. — А на что похоже? Дерек мажет взглядом по его лицу, рукам, замечает отсутствие кольца и произносит: — Мне сказать ничего не хочешь? — А что ты хочешь услышать? — Ответ на свой вопрос. Ссориться Стайлзу не хочется. По правде не хочется. Обычно он не упускает возможности поупражняться в остроумии, но сейчас это кажется бессмысленным и совсем не к месту. Ему не хочется ругаться или кричать. Он даже «проводов» этих не хочет. Не хочет Дерека, сверлящего его непонимающим взглядом, не хочет видеть его глаза, губы, руки, не хочет колючих щек, рельефного живота и обтянутых джинсами бедер. И слышать он не хочет ничего, кроме слов прощания. Чтобы они разошлись так же, как жили — по-человечески и честно. Без недомолвок и недосказанности. Ему это правда очень нужно. Нужно понять, что все кончено, чтобы Дерек оттолкнул раз и навсегда, иначе надежда, беспощадная и беспросветная, его убьет. Стайлз старается дышать глубоко. Он чувствует себя умирающим стариком, до которого хотят доебаться дорогие родные. Так и хочется сказать: оставьте уже бренное тело в покое, не насилуйте мертвеца, ну пожалуйста. — Ухожу. — Он перебирает вешалки, останавливаясь на костюме, который Дерек подарил ему, «чтобы было что-то приличное». Вествуд или нечто в этом роде. Вещь, которая делает тебя кем-то, даже если ты — никто. Стайлз надел его впервые в злосчастный ресторан, а Дерек раздел его той же ночью, в проклятом отеле. Руки Стайлза нерешительно замирают, а потом скользят мимо, к любимой фланелевой рубашке. Он не замечает, в какой момент Дерек оказывается рядом. Он вообще не замечает ничего, кроме своей сумки, отправленной прицельным пинком в невысокий полет — прямо над их кроватью. Стайлз оборачивается, тупо уставившись на разлетевшиеся по комнате вещи. Идеальный, какой-то даже болезненный порядок их спальни взрывается красками и шотландской клеткой. Поразительно, но даже это не вызывает раздражения, только блеклую мысль: «Опять собирать». Будто способность злиться в нем отключили. — Ну и зачем? — Чтобы ты перестал страдать дурью и убрал все на место. Стайлз отрешенно глядит на него и вдруг с изумлением понимает, что Дерек в гневе. Нет, не просто «в гневе». Он в ярости. Звериная агрессия в чистом виде. Стайлз недоуменно вскидывает брови и кривит угол рта. — Вот только не надо начинать… — Я не начинаю, Стайлз. Я — заканчиваю. Достаточно. Поигрался и хватит. Взгляд Дерека жжет почти физически. Стайлз чувствует их — ожоги, расползающиеся по груди прямо под футболкой. И они определенно становятся глубже, когда Стайлз говорит: — Все кончено, Дерек. И если это не можешь сказать ты, то скажу я. — Серьезно? Ты сорвался из кафе как ошпаренный. Не брал телефон. — Дерек хмурится так, что широкие брови почти сходятся на переносице. — Не отвечал на мои сообщения. Я носился по городу, ища тебя, как брошенная псина. И теперь ты говоришь мне: «Все кончено, я ухожу»? Ты ведешь себя словно капризный ревнивый ребенок, Стайлз. — Маленький совет, Дер, — Стайлз скрещивает руки на груди; он тоже хмурится и чувствует, как ходят на скулах желваки, — если не хочешь получить капризного ревнивого ребенка, то не стоит целовать взасос других людей у него на виду. Особенно если вы с этим «ребенком» собираетесь пожениться. Так, на будущее. Возможно, еще пригодится. — Я не… — Да, — Стайлз понимающе кивает, стараясь не обращать внимания на плавящиеся в однородную массу внутренности, — конечно. Мне показалось. Мне все время кажется. Такой вот я человек. — Он улыбается без всякого веселья, и рот обжигает фантомным привкусом соли. — Я проходил через это один раз, Дерек. По горло хватило. Не заставляй проходить во второй. Стайлз шагает мимо и чуть морщится, когда Дерек резко хватает за предплечье, разворачивая к себе. Стайлз отвечает ему взглядом, полным усталого безразличия. Ржавые грабли, Стайлз. Ржавые грабли. Вечно одно и то же. — Дай мне хотя бы объясниться. — Здесь нечего объяснять и не о чем говорить. Я счастлив за тебя, правда. Очень. — Стайлз улыбается, надеясь, что кожу губ не разъест от едкой горечи слов. — Но буду еще счастливей, если ты дашь мне собрать вещи и съебать от тебя подальше. — Не смей. — Дерек сжимает пальцы крепче. Так крепко, что запястье немеет. Его волосы растрепались, челка непривычно спадает на лоб и вместе с лихорадочно сверкающими глазами и мятой одеждой создает неповторимый в домашних условиях эффект сумасшествия. Словно он уже на грани. — Больно, Дерек, — Стайлз говорит тихо, и Дерек разжимает пальцы тут же, так быстро, будто их обожгли. «Дело не в руках», — хочется сказать до зуда в деснах, но Стайлз молчит. Оказывается, молчать не так уж сложно. Оказывается, иногда — намного проще, чем говорить. — Почему ты не можешь просто выслушать? — Потому что ты не скажешь мне ничего нового. — Он делает попытку шагнуть к сумке, но Дерек загораживает проход и смотрит так уперто, что Стайлз понимает: по-хорошему не получится. — Может быть, для вас норма жить шведской семьей, но это не для меня. Дерек стискивает челюсти, гневно сверкая глазами. От него пышет злостью, словно жаром от пламени. — Я не кобель, Стайлз. — Так докажи это и дай мне пройти. — Не могу. — Черт возьми, Дерек. — В Стайлзе что-то все-таки срывает — как заглушку с трубы. — Мы оба знаем, чем это кончится. Мы оба знаем, что я — не тот, кто тебе нужен. Только ты почему-то пытаешься разыграть дешевую мелодраму. Не стоит. Не передо мной. — Стайлз, — Дерек вдруг говорит тихо, мягко, будто пытаясь убаюкать своим голосом, касается ладонями лица, гладит так осторожно, словно надави он чуть сильнее — поранит, — взгляни на меня. Но Стайлз не может. Физически. Он не способен оторвать взгляд от шва на вырезе хенли и ямки меж ключицами. Он смотрит, как ткань изгибается на выпирающих из-под кожи косточках, и не способен взглянуть Дереку в глаза. Он боится. Он так чертовски боится того, что может в них увидеть. — Отпусти, волче. Пожалуйста, — просит Стайлз так же тихо. Он ведь проигрывал этот сценарий в голове. Использовал как шокотерапию. Надеялся, что мысль «Все проходит, и это пройдет» послужит ему спасательным кругом, когда хвататься больше будет не за что. И в итоге все равно тонет, захлебывается, позорно и бессмысленно лупя по воде руками. Потому что все же поверил, допустил в сознание тлетворное «возможно». Потому что Стайлз на самом деле идиот с постыдной, низменной тягой напарываться на одни и те же жизненные ошибки и с сердцем, которое никогда ничему не учится. А может, у него болезнь. Расстройство. Комплексы, мать их. И Стайлз выбирает один и тот же жизненный сценарий. Людей, которые не выберут его. Потому что: «Милый, ты всегда выбираешь не тех». Да, мам. Знаю. Дерек касается ладонью его затылка, зарывается пальцами в волосы и тянет к себе, пока Стайлз не упирается лбом в его плечо. Привычное, как любимая подушка. Пахнущее лесом и ментоловым дымом. Стайлз не находит в себе сил обнять Дерека в ответ. Просто стоит, зажмурившись, и дышит. — Она приняла укус, не сказав мне, — Дерек почти шепчет, обжигая горячим дыханием висок. — Она не сказала мне, что жива. Пейдж жила там, в Мюнхене. Все. Это. Время. А я был здесь. И сдох бы без тебя, Стайлз. — Если ты собираешься петь мне о благодарности и чувстве долга, то на хуй все это, — Стайлз не узнает свой голос. Сиплый, хриплый, совсем прокуренный, хотя он давно бросил. — И жертвенность твою туда же. — Я не об этом, — его голос смолкает, а руки стискивают Стайлза крепче, словно тот может призраком просочиться сквозь пальцы. — Пейдж — мое прошлое. Неотделимое — да. Она будет со мной всегда — да. Но она — прошлое. И она сделала свой выбор. А я — сделаю свой. Если ты наконец замолчишь и позволишь мне это. — Дерек гладит его, утешая, как горько плачущего ребенка. Но Стайлз вовсе не плачет. И глаза у него сухие. — Я — правая рука альфы. Пейдж должна была встретиться со мной, прежде чем увидеть Лору. Она поддалась чувствам и убедилась, что я их не разделяю. Если бы ты не сбежал, то увидел бы сам. Ее визит — это дань вежливости. Необходимость, как для любого оборотня, пересекающего нашу территорию или желающего остаться. — Она станет частью стаи?.. — Возможно, если альфа захочет принять ее. Но, пойми, это ничего не меняет. И если присутствие Пейдж — единственное, что тебя беспокоит, то ты остаешься, надеваешь обратно кольцо и выкидываешь из головы всю дрянь, которую успел туда запихать. А на будущее — не пытайся сбежать от волка. Никогда. Потому что когда от волка убегают — у него рвет крышу. — Ты же в курсе, что это звучит довольно жутко? — Стайлз нервно смеется, и собственная улыбка кажется ему лишь спазмом лицевых мышц. — Ничем не могу помочь, — спокойно отвечает Дерек. Он недолго молчит, взяв время на передышку, и продолжает: — Я сделал тебе предложение, потому что — сюрприз — этого очень хотел. Потому что мне недостаточно быть для тебя «вариантом на одну ночь», даже если эти ночи длятся года, мне не нужен просто секс. Я пойму, если ты уйдешь, потому что я тебя не устраиваю, и, возможно, смогу однажды с этим смириться. Но это единственная причина, по которой я приму твой отказ. Там, в том баре… ты… твой запах… — голос Дерека становится хриплым, и Стайлз внезапно жалеет, что не может видеть его глаз. — Ты с ума меня сводишь. Я кончить могу от звука твоего голоса. Хочешь — сомневайся во мне, не верь, но не смей даже думать, что ты для меня неважен. — Дерек снова недолго молчит и усмехается, Стайлз чувствует это по изменившемуся голосу. — Можешь гордиться собой, Стайлз. Ни одному человеку до тебя не удавалось сделать из волка ручную собачку. Стайлз все же отстраняется. Все же смотрит в его лицо. Испытующе, надеясь уловить ложь. Но Дерек выдерживает его взгляд открыто и спокойно. — Ручную, как же. — Стайлз щурит глаза, откидывается чуть назад, чтобы лучше видеть, и думает, что он фетишист. И фетиш у него на старые, ржавые грабли. — Злобный, бешеный и кусачий волчара. — Стоило выбирать лучше. — А меня устраивает комплектация. И бешенство, и кусачесть. Стайлз встречает его взгляд на вдохе и не видит в этих охуенных зеленых глазах ничего, кроме собственного отражения. Дерек это чувствует. Или просто знает. И целует так, что выбивает из легких воздух, а затем кусает его, как вредный, но добрый щенок. Стайлз не улавливает, в какой момент уже лежит на кровати. До нее точно несколько метров, но вот он стоит — а вот уже лежит на ворохе вещей и целуется так, что болят губы. Дерек отстраняется, стягивает хенли через голову и вновь подминает его под себя, давит собственным весом, вжимая в простыни так, что начинают ныть ребра. И Стайлз понимает: все. Точка невозврата пройдена. Шанс был, и он его постыдно упустил. И что бы ни случилось дальше, ответственность ляжет лишь на него и винить будет некого. Но какое это имеет значение, когда они так близко, когда — кожа к коже, когда от ощущения того, как сильно, до стиснутых зубов, тебя хотят, в голове взрываются салюты, а сердце в бешеном стуке грозит пробить грудину? Стайлз снова делает выбор. И очень надеется, что в этот раз — верный.

***

Дерек берет его почти как в первый раз, берет так, что Стайлза выгибает, выламывает на скомканных простынях, а сердце лупит как оглашенное. От ритма слегка кружится голова, он чувствует себя обдолбанным в ничто или пьяным, но все равно двигается. Скорее инстинктивно, чем осознанно подкидывает бедра, толкается навстречу, упираясь взглядом в плечи Дерека, наблюдая, как бицепсы напрягаются, чуть меняют рельеф каждый раз, когда тот помогает ему приподняться, натягивает на себя и держит, вбиваясь внутрь быстрыми глубокими толчками. Стайлз любит секс как явление. Но то, что Дерек творит с его телом, каждый раз доводит до сумасшествия. Их дыхания смешиваются, руки переплетаются, а сердцебиения синхронны настолько, что миф о единении тел кажется, как никогда, реальным. Стайлз верит в него каждой клеточкой тела, каждым вдохом, каждой мыслью. Он пропитан этой верой от макушки до невольно поджимающихся пальцев ног. Дерек гладит ладонью его лицо, касается так, словно Стайлз сделан из фарфора (изящная кукла, марионетка на хрупких шарнирах), словно он — самое ценное в его жизни или целом мире. И Стайлз целует запястье, утыкается носом в соленую смуглую кожу и дышит-дышит-дышит. Он едва ли когда-то узнает, каково это — быть волком, каково это — чуять того, кого любишь, каково это — когда кровать и каждая вещь в доме пропитаны вашим запахом. Но Стайлз знает, что Дерек пахнет лесом и землей, дымом вперемешку со скошенной травой, Стайлз видит, что у Дерека глаза — темные, пьяные, как у наркомана, дорвавшегося до дозы, пустившего по вене последний кайф. И этого даже больше, чем нужно. Все в нем сейчас — движения, взгляд, толчки, от которых Стайлз упирается затылком в изголовье кровати, и рваные вдохи — будто бы говорит: «Видишь, что значишь для меня? Чувствуешь?» Стайлз чувствует. Стайлз послушно выгибается в его руках, стонет его имя, кусает изнутри щеку и жмурится, потому что от Дерека сносит крышу и удержать ее руками невозможно. Дерек склоняется над ним, трется колючей щекой о шею, оставляет на ней россыпь засосов и утыкается в изгиб плеча. Кусает, целует, лижет, бросается, как пес на любимую кость. Стайлз вовсе не против. Стайлзу это до чертиков нравится. Он давно понял, что для него отпустить Дерека — значит перебить своей душе позвоночник. А быть с ним — это всегда риск. Он словно альпинист, покоряющий свой личный Эверест. Он может погибнуть, может сорваться каждый миг восхождения, но результат — достижение вершины — того стоит. И для него Дерек стоит всей возможной боли. — Не думай. О чем бы ты ни думал сейчас, перестань. — Дерек склоняется, обдав его ароматом парфюма и леса, целует влажный от пота висок и прижимается к груди грохочущим сердцем. Стайлз не отвечает. Стайлз тянется за поцелуем и вдавливает ногти куда-то Дереку под лопатки. Ему не хочется говорить. Ему хочется молчать и принимать в себя двадцать сантиметров живой плоти, сгорать в неосязаемом пожаре и задыхаться от избытка кислорода. Чтобы от силы толчков подбрасывало на кровати, чтобы Дерек вытрахал из его головы все мысли, не оставив ничего, кроме блаженной оргазменной пустоты. И Дерек выполняет каждое из его пожеланий. Дерек становится (почти) послушным псом, когда не строит из себя одичавшего волка. И Стайлз — как всякого пса — хвалит его, целует колючую челюсть и шепчет, шепчет, шепчет. Как с Дереком хорошо, какой он невозможный и что Стайлз сейчас кончит если не от его члена, то от его дыхания и рыка. Он говорит что-то еще, нелепое, несуразное, но ему кажется, что если замолчит хоть на секунду, то его просто разорвет от переизбытка чувств, как воздушный шарик — от избытка воздуха. Дерек не отвечает. Конечно, Дерек не отвечает, но внутри от него становится совсем тесно и так жарко, что сдерживаться просто невозможно. Стайлза накрывает первым. Дерека — следом за ним. И если подумать (той частью мозга, которая еще способна на мыслительный процесс), то становится предельно ясно: нечто между ними давно переросло «просто секс». А может, и не было им никогда.

***

На то, чтобы разобрать разбросанную и испачканную одежду уходит целая вечность, но такую Стайлз готов проживать хоть каждый день. Он чувствует себя почти умиротворенно, слушая утробное гудение стиральной машинки, но невольно вздрагивает, когда Дерек говорит, что стая объявляет сбор. Он хмурится, и выражение его лица нечитаемо. Они смотрят друг на друга несколько томительно долгих секунд, прежде чем Стайлз возвращается к стирке, бросая: — Езжай. Надо так надо. Они оба догадываются о поводе, хорошеньком таком поводе с бледной кожей и сияющими глазами. «Надо так надо», — повторяет про себя Стайлз. Все ведь выяснили. Но у него все равно напряжена спина и неприятно стягивает промеж лопаток, когда Дерек обнимает его, целуя загривок. — Собирайся. Ты едешь со мной. Стайлз, честно, не уверен, что хуже.

***

У стаи свои порядки — Стайлз это давно и прочно знает. Его присутствию никто не удивлен, но он чувствует на себе взгляды, а себя — чертовски смущенным, когда Дерек вдруг решает, что потереться о него щекой и поцеловать у всех на виду — достойная реализации идея. Конечно, это всего лишь демонстрация. Как почти расчетливая цепочка прикосновений-поцелуев-укусов по дороге сюда. Но у стаи свои порядки. И Стайлз в это не лезет. Их запах смешался там, где, по словам Дерека, пахнет острее всего. Шея-ключицы-запястья. И наверное, в этом есть какой-то сакральный смысл. Просто человеку не понять. Стайлз ничего такого не чувствует, но натягивает манжет рубашки чуть ниже, пряча вполне характерные синяки. Дерек фыркает в его висок, но ничего не говорит. Стая Хейлов большая. У каждого здесь свое место, и Дерек садится по правую руку от альфы, а Стайлз — привычно — у его ног. Он плюхается на толстый ковер, прижимается к теплому колену скулой, когда входит Пейдж. Стайлз чувствует себя извращенцем и мазохистом, потому что не может отвести от нее взгляда. Он смотрит на маленькие ступни, на темные лодочки, на изящные икры, затянутые в капрон чулок, на бедра, талию, тело под тканью элегантного — ей так идет — платья. Он думает, думает, думает, но прикосновение Дерека щекочет затылок, и карусель мыслей, от которой начинает тошнить, замирает. «Не думай», — говорит он себе, когда Дерек кладет ладонь на его позвонки, ласкает шею, усыпанную багровыми метками, и Стайлза отпускает. Разговор длится долго, но суть у него одна. Разумеется, Пейдж принимают в стаю. Разумеется, Стайлза это больше не заботит.

***

Общесемейный вечер напоминает ужин у наркобарона. У него стойкий привкус официоза и скуки. В комнате жарко, душно, и Стайлзу нечем дышать. Он расстегивает верхние пуговицы рубашки, приспускает галстук и старательно не ловит одобряющий взгляд Питера, не имея никакого желания видеть его ухмылку. Он поднимается наверх ополоснуть лицо, и Дерек ловит его по пути из ванной, спасая от блуждания в лабиринте одинаковых дверей и стен. К одной из них Дерек его прижимает, а затем целует. Глубоко, одуряюще. И разумеется, совершенно не к месту. Стайлз как раз хочет ему об этом напомнить, но Дерек опережает. — Можем уехать домой, если хочешь, — чуть хрипловато шепчет он, прижимаясь лбом к его лбу. — А ты? Стайлз щурится, глядя на него исподлобья. — Хочу. — Тогда едем. Дерек касается его ладони. Гладит запястье кончиками пальцев. Едва осязаемо, но так бесконечно хорошо. Они пересекают холл крадучись, словно подростки. Стайлза совсем не вовремя начинает душить смех, Дерек фыркает, закатывает глаза и подталкивает его к двери, бормоча что-то про щенков и детей. Стайлз ничего не говорит в ответ, покорно шагает на крыльцо и чуть не поскальзывается, но Дерек держит. Дерек всегда держит.

***

Силуэт в окне Стайлз замечает, когда они садятся в камаро. Темная фигура в ореоле желтоватого света наблюдает за ними. Стайлз не уверен, Пейдж это или нет — с такого расстояния не разобрать, — но вдруг понимает, что если и Пейдж, то… мысли о ней больше не обжигают. Не застревают в глотке сигаретным дымом. И с ними ему легко дышать так же, как без них.

***

Они вваливаются в квартиру, путаясь в руках, ногах, поцелуях. Дерек вжимает его в стену, запускает руки под куртку, считает пальцами позвонки. И ладони у него ледяные, а Стайлз от них млеет, дрожит и сгорает. Он тщетно (и без особого усердия, надо признать) пытается оттолкнуть, бормочет что-то про душ, но Дерек ловит, будто в силки — ни разорвать, ни вырваться. — Ты сумасшедший, — шепчет Стайлз, когда поцелуи Дерека обжигают впалый живот. Дерек не спорит. Дерек и сам, должно быть, знает об этом. Он прикусывает кожу, оставляет отметины зубов и слизывает собственные поцелуи. Взгляд у него волчий, с ноткой безумия в темных зрачках. И руки скользят по ребрам, вжимаются в бедра так нужно, хорошо, правильно, что подкашиваются колени, а дыхание становится неглубоким, с присвистом. У Стайлза от этих прикосновений крыша съезжает, как у психопата в полнолуние. Он прогибается в пояснице, раздвигает ноги и прикусывает губы. Кажется — в кровь, но если боль и есть, он ее не чувствует. Потому что у Дерека гибкий язык и одуряюще теплый рот, и сердце ухает вниз, наливается кровью и тяжелеет. И в голове вдруг щелкает, что это правильно. Они — это правильно. Это самое правильное, что когда-либо случалось с этим гребаным миром. И выводить имя стонами, и умирать от нехватки чужого дыхания — правильно. И шептать бессвязные слова, и зарываться пальцами в волосы, и дрожать, как лист на ветру, замыкаясь на удовольствии. Правильно. Даже если это — ошибка. Потому что Дерек, стоящий перед ним на коленях, — куда больше, чем он заслужил. Потому что Дерек, преданно глядящий глазами голодного волка, — лучшее, что могла подарить ему жизнь. И правда в том, что они оба давно повернуты. И оба давно позабыли, каково это — быть нормальными. Но и это — правильно.