Фаталист

Рука Кроули скользит по холодной щеке его ангела. Ледяной мрамор почти обжигает кончики пальцев, но вместо того, чтобы убрать их, он прижимает ладонь полностью, пытаясь согреть. Он знает, что ничего не выйдет, но все же ничего не может с собой поделать. Азирафелю, должно быть, очень холодно в этом тесном подвале среди других скульптур. Из груди вырывается тяжёлый вздох. Кроули смаргивает злые слезы и тут же посмеивается над собой. Ему всегда было трудно увидеть в мире иронию, и упустить такой шанс он точно не мог. Злые шутки — тоже шутки. Даже когда они шутятся над тобой. В подвале скучно и тягостно. Кубатура нежилого воздуха, пыль, плесневелые бумажки эскизов, засохший гипс. Куда ни ткнёшься, все назойливо и нудно, и маячит, и повторяется, будто надеясь в конце концов убедить, что кроме тусклого состояния совершенной никчемности ничего на свете нет и быть не может. Из маленького оконца на потолке пробивается свет пасмурного неба. Несколько раз за последний час гробовая тишина, нарушаемая стуками скарпеля, прерывалась и шумом дождя. Крылья ангела у Кроули все никак не выходили: за спиной у идеально отточенной фигуры Азирафеля красовался здоровенный несуразный кусок мрамора, кое-где покоцанный в попытках создать нужную форму. Седьмой раз за этот вечер Кроули подумал бросить эту затею, но что-то вновь и вновь заставляло его брать в руки долото и продолжать работу. На часах было около шести. Он в тысячный раз сделал шаг назад, чтобы оценить изменения. Но вместо того, чтобы повнимательнее рассмотреть проблемное место, он вгляделся в его лицо. На округлый лоб, мягкие дуги бровей, выразительные глаза, вздёрнутый кверху нос, точёные губы — Азирафель был идеален. Единственный недостаток его «идеальности» — то, что он совершенно не живой. Прямо совсем-совсем. И то, что глядя на него, взгляд Кроули становился таким же мертвым. И ничто не спасало от этого и никто не спасал. Мастер вновь сделал шаг ближе, положил руки статуе на плечи, прижался к ней всем своим телом и обратил свой взгляд на окно на потолке, в котором виднелось тяжёлое тучное небо. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, окажись живым.» Кроули чуть отстранился, не разжимая пылких печальных объятий, и лёгким касанием холодных, как лёд, пальцев огладил щеки и губы Ангела. Контур губ. Потом сами губы опять. Ими он особенно гордился. Чувственно приоткрытые, они манили Кроули к себе, и сопротивляться было этому невозможно. Контраст холодного камня и горячих губ сводил его с ума — во всех смыслах. Кроули представил, что статуя отвечает на этот отчаянный поцелуй, и его богатое воображение оказало ему услугу: на секунду ему показалось, что эти самые руки, которые он так долго вытачивал, обвивают его талию, эти глаза смотрят заворожённо, а губы, от которых ему бывает слишком трудно отвести взгляд, сминают его губы, настойчиво и одновременно смиренно перед неизбежной судьбой… «Прошу, прошу, пусть он окажется живым.» … которую Кроули слишком долго не мог принять. И сомневается, что может сейчас. К тому же, с каждым днём это становится все сложнее и сложнее — с поступательным присвоением Азирафелем всех «живых» черт, кроме души. Ну и — чертовых? — крыльев. Для верности он отошёл от ангела ещё на два шага и сел за свой, сейчас абсолютно захламлённый, стол. Из-под него Кроули достал бутылку с чем-то, наверняка очень крепким, и стеклянный стакан: хлестать прямо из бутылки он позволить себе не мог — все-таки, человек искусства. Он не помнил, сколько дней уже безвылазно сидит в этом подвале с одной только задачей — закончить крылья, — и сколько дней подряд завершает так: засыпая за своим столом в беспробудном опьянении. «Гении не спиваются, — утешал он себя, — а лишь позволяют разуму делать с телом то, что ему заблагорассудится.» Хотя, вряд ли он мог бы серьёзно и с трезвой головой назвать себя гением. Слишком-уж это… приторно. Да, пить эту дрянь лучше не стоит. Хотя, денег жалко — может, ещё одну? Выпив ещё, он оббегает взглядом скульптуры, которые стоят поодаль, в тени Азирафеля. Вернее, не так: окна хватает только для того, чтобы осветить ангела. Остальные жмутся к стене и будто завидуют, не умея отвести от него взгляда, полного оторопи и обожания. Или сам Кроули смотрит на него так, и видит отражение своего взгляда в своих скульптурах. Каждое лицо на них связано с воспоминанием его жизни. Или, скорее, обрывком воспоминания. Чаще всего это были простые люди, которых Кроули никогда не знал, но которых один или два раза в жизни увидел: игрок в покер, бармен из заведения на другой стороне улицы, женщина с растрепавшейся прической, торопящаяся на свидание, мрачный задумчивый человек в толпе вечно бегущих куда-то лондонцев. Скульптор помнил каждую деталь обстоятельства, при котором увидел каждое воспроизведенное им позже лицо. Но ещё ярче он помнил тех, кого знал, и очертания кого решался повторить: мама с коробкой имбирного печенья, университетский друг, улыбающийся и смотрящий в сторону, на Кроули, которого сам Кроули воссоздать постеснялся, девочка, с которой он встречался в школе и мужчина, которого он не любил, но в своё время думал, что любил, и который умер от лихорадки вскоре после их встречи. Конечно, все это обрывки, лоскутки, из которых не выкроить ничего даже самого завалящего: только покрутить в руках, перебирая, и отложить в сторону, так и не уяснив определённо, что они значат; например, счастлив был их владелец или нет. Да Кроули и сам бы этого определённо не сказал. А может, и вовсе бы не понял вопроса, а в качестве ответа пустился бы в рассуждения насчёт того, как складывалась жизнь. То есть начал бы, пожалуй, буровить и умничать, и смысл заданного ему простого вопроса напрочь потерялся бы в путанице бессмысленных рассуждений. Но сейчас, когда он невидящим взглядом скользит по очертаниям своего иллюзорного существования, вспоминая то живое и полнокровное, что было его жизнью, оно, это невзначай вспоминаемое (пусть и в никчемных обрывках и лоскутках), незаметно делало его счастливым. Хотя между вспышками прошлого нет никакой связи — ни логической, ни чувственной, — их объединяло то, что все это происходило с ним. И даже самое мучительное, самое жалящее наполняло его уверенностью, что он жил когда-то, а раз когда-то жил и ещё не умер, следовательно, жив и сейчас. Но особенно остро он это понимал, когда видел незаконченные крылья Азирафеля и говорил сам себе, что если он ещё их не доделал, то и умирать рановато. Может, Кроули на самом деле просто не очень-то хотел умирать. Но честно говоря, иногда он позволял себе вольность подумать о том, что, может, попадёт в Рай после смерти. Возможно, он даже встретит там Азирафеля. И, вопреки безверию и наплевательству, перспектива ему нравилась. Правда, верить в неё не особенно получалось. Уже примостив свою голову на столе и собираясь с тяжёлым вздохом заснуть, он вдруг услышал возмущённый возглас: — Хитон? Серьезно? Я что, за шестьсот лет до рождения Иисуса? Кроули тут же поднял голову, всмотревшись в статую. Она была неподвижна. В тени он заметил какое-то движение. Азирафель претенциозно рассматривал свой внешний вид сверху вниз, отставив ногу в сторону, чтобы во всей красе видеть с таким трудом выточенный сандалий. — Азирафель… — только и смог сказать он внезапно сорвавшимся голосом. — Ты здесь. — Конечно, здесь, — он немного приподнял брови, выходя на свет. — А ты не мог сделать мне жилет? Скажем, с бабочкой. И плащ. Почему надо было делать меня завёрнутым в обыкновенный кусок ткани? Кроули фыркнул, не отводя взгляда с миража. — А по-моему, тебе идет, — сказал он вместо: «Ты прав, но, вообще-то, мне кажется, тебе идёт все.» — И вообще, много ты ангелов в костюмах видел? — А ты — в хитонах — видимо, много. — Тебя долго не было, — ответил Кроули грустно вместо того, чтобы продолжать спорить. — Я уж думал, ты меня бросил и больше не придёшь. Взгляд ангела смягчился. — Я же в твоей голове, дорогой, — сказал он, садясь за стол перед скульптором на какой-то пыльный табурет. — Не я решаю, когда мне появиться, а ты сам. — И что мне прикажешь с этим делать? — Кроули поморщился, указывая на кусок камня за спиной мраморного Азирафеля, который носил лишь смутные и едва узнаваемые очертания крыльев. — Без тебя всё из рук валится. — Оу, — тактично ответил ангел. — Может это потому, что ты давно не ел? — Вот только не надо, — буркнул мастер. — Все не так плохо, — заверил его Азирафель, поднявшись со своего стула и подходя ближе к Кроули, становясь рядом с ним, и оценивающе взглянул на скульптуру себя. — Я уверен, что с твоими крыльями мне будет гораздо лучше, чем без них. — Моими крыльями? — возмутился скульптор. — Что ты имеешь в виду? Ангел пожал плечами. — Из тебя вышел бы неплохой ангел. Кроули поморщился. — Вот уж нет. — Ты думаешь так только потому, что ты одинок. Мастер вновь поморщился и перевёл взгляд от астрального Азирафеля к Азирафелю каменному. Он сомневался, что хотел бы, чтобы кто-то нарушал его хрупкий относительный покой. Таких, как Кроули, полюбить вообще было трудно, а ещё одной такой же потерянной души он бы не вынес. Он не стремился к тому, чтобы кого-то присвоить. Тот, кто был ему нужен, единственный, кто был ему нужен, и так был его. Только толку от этого?.. Кроули ничего не ответил. — Мы, может, встретимся еще когда-нибудь, — вдруг начал ангел, взглянув на Кроули искоса. Тот напрягся. — Может? — Если ты не пропьешь весь свой талант. Скульптор усмехнулся. — Давно не слышал, как ты смеёшься, — улыбнулся ангел. — Красивый звук. Он развернулся к Кроули всем телом и мягко схватил его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Кроули замер, даже дышать перестал (осознанно или нет — не ясно), а пальцы Азирафеля побежали по его скуле, заправили прядку длинных рыжих волос за ухо, по щеке спустились к шее. И, несмотря на эфемерность и подчеркнутую нереальность Азирафеля, Кроули ощутил на своем лице его горячую ладонь. Как только ангел хотел убрать её, тот схватил её за запястье, не отпуская, и вновь подвёл к своему лицу. Азирафель мягко улыбнулся, погладив большим пальцем губы Кроули. Тот закрыл глаза, глубоко вдыхая. Видение исчезло. Открыв глаза, он вновь обнаружил себя совершенно одиноким. Только холодная статуя смотрела на него, как показалось скульптору, живым взглядом. Оставаться с ней наедине было самым настоящим мучением. Но сил уйти из этого подвала Кроули найти не мог. Вдруг какая-то неудержимая сила сбивает Кроули с ног. Прижавшись к бедру Азирафеля лбом и цепляясь за него руками, он стоит на коленях, повторяя раз за разом: — Не оставляй меня, прошу... Не оставляй меня... И что он хочет этим сказать, совершенно непонятно. Но в конце концов тяжело поднимается, вытирает глаза и нос и оглядывается, возвращаясь в свою жестоко шутящую реальность. Кроули вновь сел за свой стол, закрыл лицо руками, зная, что завтрашним утром он, как всегда, будет вынужден проснуться с ужасной головной болью и столкнуться с всепоглощающей, тошнотворной реальностью: Азирафеля, все же, никогда не существовало, не существует и не будет существовать. Перед тем, как он заснул, всё перед глазами поплыло из-за скопившихся слез.