insanty.

– Добрый вечер, господин Цзян, – кивает мужчине горничная, покидающая дом главы клана Лань как раз в тот момент, когда он сам наоборот пришёл сюда. В который раз он уже здесь? Сбился со счёта, если честно, потому что не хочет помнить. Совершенно. Ваньинь хочет забыть каждый грёбанный раз, когда оказывается здесь. Особенно тот первый, когда он ввязался в это всё. «Глава клана Цзян испугался?» Его было так просто заставить поддаться порыву, что даже ребёнок понял бы, что не стоит этого делать. Но мысли Цзян Чэна были заняты другим, он был не в этом мире, ещё только представляя то, как это будет происходить. Слова мужчины лишь подтолкнули к окончательному решению. В конце концов, он в любом случае оказался бы на пороге этого дома. Рано или поздно. Глухой стук ботинок отдаётся эхом по коридору, пока он идёт в давно выученном направлении. Сичэнь всегда ждёт его у себя в кабинете, всегда спрашивает, натягивая эту до тошноты приторную улыбку. Фальшь. Её так много, что хочется разбить чужое лицо. Вот только никто не даст ему этого сделать, как бы сильно не хотелось. – Ты пришёл. Хуань улыбается, даже не подняв взгляда от бумаг. По выходным в это время к нему приходит только один человек. Это уже своего рода ритуал, который с каждым разом всё больше нравится наркобарону. Ему нравятся эти опасные игры. Когда в них участвует Цзян Чэн – вдвойне. Ни с чем не сравнимое удовольствие. – Мы договорились. Спокоен, будто не он и не с ним, а внутри всё затягивается узлом ненависти. В первую очередь к себе. Он знает, что его используют, он знает, что не более, чем игрушка в этих сильных руках, он знает, что не единственный, с кем делают подобное. И именно поэтому ненавидит себя, а не кого-то другого. Ведь знает и всё равно продолжает регулярно сюда приходить, смотреть Ему в глаза, пусть это и невыносимо. – В таком случае, не будем терять время. Улыбка остаётся той же, но Ваньинь чётко улавливает, когда взгляд становится совершенно другим. Глаза цвета янтаря недобро сверкают в приглушённом свете, и бесстрашный глава клана Цзян сглатывает, что кадык дёргается под ладонью, которая обхватывает шею. – Хороший мальчик. Тёплые губы касаются скулы, и это последнее нежное прикосновение к телу до самого утра, если не единственное. Они идут в спальню, и обратной дороги нет, как только дверь закрывается. Цзян Чэн знает это, хоть и не пытался ни разу сбежать. Просто подсознательно чувствует, что это бесполезно. Что важнее, он _не хочет_ этого делать. – Ты всё также прекрасен. От шёпота бегут мурашки по телу, и следом прохладные пальцы, стягивающие рубашку, которая тут же летит куда-то в сторону. Не важно. Горничные утром соберут и приведут одежду в порядок. Его прислуга лучше умрёт, чем расскажет кому-то, кого и в каком виде здесь наблюдали. Прекрасная дрессировка. Кому, как не Ваньиню об этом знать. – На колени. Властный голос пробирает до самого нутра, и ноги сами подкашиваются (благо всё же не падает). На него смотрят пронзительно, ни на секунду не отводя взгляд. А Цзян Чэн и сам знает, что нужно делать. В первую очередь из брюк с тихим свистом вытаскивается ремень, который тут же забирают, проводя по лицу Цзяна и поднимая голову за подбородок. – Без рук. Покорный, как пёс, которых любит до невозможности, и запястья стягивают дорогой кожей, отбрасывая в сторону, как что-то совершенно ненужное. И действительно, зачем ему беспокоиться о подобном. Пару раз в ходе особо яростных ночей мужчине ломали руку. А ещё однажды раздробили пару рёбер. Никто так и не узнал правды, почему такой человек, как он, однажды ближе к утру оказался на пороге клиник Вэней. Никто не должен знать правды. – Ты плохо слышал? Начинает злиться, это нехорошо, это очень нехорошо. Даже опасно. Он знает. И потому торопится, расстёгивает зубами ширинку брюк, пуговицу, и стягивает те хотя бы до колена, чтобы было удобнее. Хуань дёргает чужие волосы и откидывает в стороны заколку, чтобы позволить длинным волосам свободно рассыпаться по обнажённым плечам. Наматывает их на кулак и надавливает на затылок, намекая на то, что стоит быть активнее. Он в курсе, и потому тянет резинку белья вниз, уперевшись руками в напряжённое бедро, чтобы не упасть. Минет, как и обычно, заканчивается сразу, как только Цзян Чэн входит во вкус. Мужчина бесцеремонно дёргает его и отталкивает, позволяя отдышаться, тем временем раздеваясь сам. И уже его одежда опускается на единственный здесь стул аккуратно, чтобы не помять. Потому что это важно, потому что он уйдёт отсюда ещё до того, как встанет солнце. Вполне возможно, что не будет даже ложиться. Эта комната была отведена специально для Ваньиня. Он может отдохнуть здесь и выспаться после всего. Он единственный. Разве что ему не нужно об этом знать. Как и о том, что всех остальных выкидывают за двери дома сразу после, не всегда позволяя даже одеться. Ведь они не такие интересные игрушки, как недоступный глава клана Цзян. Его поднимают и толкают к кровати, также оставляя без одежды и через пару мгновений уже завязывая глаза. Он почти всегда не видит, что с ним делают в очередной раз, только ощущает и каждый раз обещает себе, что больше сюда никогда не вернётся. Но через неделю вновь осознаёт себя лишь у порога ненавистного и любимого одновременно дома, думая о том, что в следующий раз уж точно не придёт. И всё по-новой. Ваньинь давно влюблён в главу клана Лань, давно питает несбыточные надежды на то, что что-то может быть. Могло. Когда-то давно. Когда он ещё не знал этого человека настолько хорошо. Сейчас же эта щенячья преданность не даёт покончить с тем, что так приятно телу, но отвратительно разуму. Ему противно от себя самого за всё то, что он позволяет с собой делать, противно от того, что на самом деле нравится и хочется ещё. Во рту уже давно кляп, а соски (далеко не в первый раз) наживую прокалывают, вставляя небольшие колечки с цепочкой. Возможно, это не было бы так больно, если бы Сичэнь не тянул его каждые несколько минут на себя, заставляя выгибаться на постели дугой, лишь бы было не так больно. Сознание плавится от этой боли, и адреналин в крови явно зашкаливает, но тело всё равно инстинктивно пытается уйти от этих ощущений, опять же не слушая владельца. Его никогда не целуют в губы. Его вообще почти не целуют, как шлюху, которая этого и не достойна. Но ей за это хотя бы платят. Он же не получает с этого абсолютно ничего, кроме боли, которая копится внутри все эти годы и поедает разум мужчины. Когда-нибудь, Цзян Чэн сойдёт с ума. И это точно произойдёт в руках именно Этого человека. Иначе быть и не может. Ещё позже тело опутывают верёвки, и любое движение отдаётся лёгкой тянущей болью, которая со временем усилится и останется красными полосами на теле в знак напоминания, что всё это было, всё это далеко не сон. По следам проходятся кубиком льда и следом падает пара капель воска, чтобы, наконец, услышать тихий болезненный стон сквозь плотно сомкнутые зубы. Тоже выработанная с годами привычка. Лань Хуань не любит, когда сдаются просто, он любит выбивать из людей желаемое. И, наверное, именно поэтому более всего в своей коллекции ценит именно Ваньиня. С ним можно не сдерживаться и получать удовольствие. Он выдержит всё. А потом попросит ещё. Всегда просит, что бы ни говорил. Всё это больно больше морально, чем физически, ведь телу на самом деле хорошо, и разум, отчасти, отдыхает. Но внутри каждый раз буря. Он каждый раз надеется, что Сичэнь выйдет из себя, что задушит его в процессе и осознает это только тогда, когда стеклянные глаза не посмотрят на него по приказу. Тогда ему больше не придётся возвращаться сюда, не придётся врать самому себе, что он может прекратить всё это в любой момент. Не может. И никогда не сможет, как бы сильно не хотел. Никто другой уже не займёт в его жизни того же места. Вот только стоит учесть, что об удовольствии именно этого человека глава клана Лань всегда заботится. Пусть с оттяжкой, пусть с мучениями, но он всегда следит за тем, чтобы Его Ваньиню было хорошо, как никогда. Как ни с кем. Хотя, о чём мы говорим, если любой человек, позволивший себе чуть больше, чем просто разговор с Цзяном, будет незамедлительно убит. О нет, он принадлежит Сичэню и больше никому. «Это токсичные отношения, однажды он тебя убьёт». Усянь каждый раз отчитывает его, каждый раз говорит, чтобы прекращал. Он не знает подробностей, но всегда видит убитого Цзян Чэна и не может на это смотреть. Ванцзы отказывается говорить с братом, потому что это не его дело, а этот упёртый баран не хочет слушать, продолжая делать то, что делает. Утром он снова проснётся один. В комнате без окон и света. А ещё без единого (видимого для остальных) следа на своём теле, но с остаточной слабостью после ночи. Ваньинь всегда приезжает на выходные, чтобы на следующий день его никто не потерял, и потому позволяет себе лежать лицом в подушку какое-то время. В комнату почти беззвучно приносят его вещи и снова оставляют одного, а значит, что сейчас достаточно рано. Но Сичэнь даже не ложился. Он вспоминает, что мужчина ушёл, накрыв его покрывалом. Своеобразная забота. Не понимает, что делает только хуже. Если бы его просто использовали, на самом деле использовали, возможно, было бы легче смириться. А так надежда на хоть что-нибудь светлое в жизни уже давно пошла паутинкой, но всё ещё не разлетелась в дребезги именно из-за таких жестов. Он выйдет из комнаты через пару часов и узнает, что глава клана Лань улетел на встречу в Америку ещё ночью. Молча кивнёт молодой девушке и поспешит уйти. Ему всё равно здесь больше нечего делать. – Всего доброго, господин Цзян. Мужчина кивает девушке из прислуги со слабой улыбкой на губах и как можно быстрее бежит прочь от этого места. Быстрее домой, залезть в ванную и несколько часов пытаться смыть с себя всё то, что было ночью, а потом вспоминать всё в мельчайших деталях и кончить, даже не прикоснувшись к себе. Позже Ваньинь уже будет сидеть в своём кабинете и перебирать документы, будто ничего и не было, лишь изредка едва закатывая рукава рубашки, чтобы увидеть следы на запястьях и тут же их спрятать. Осязаемые оковы появляются на нём раз в неделю, но на самом деле он уже давно на цепи у этого человека, и скорее умрёт, чем прекратит это всё.