glicinias

На нос ему падает тонкая прядь цветов. Вообще это несправедливо, потому что глициния цветет в мае, а сейчас март. И он давно должен был жениться на какой-нибудь красавице с деревни. И невидимая нитка с пальца его тянется до клинков Иноске. — Почему именно ты, рожа ты поросячья. — Завались, пичуга. Руки у Иноске грубые до состояния наждака, язык еще хуже, метла поганая. И самое прекрасное лицо в мире. И Зеницу его соулмейт. Иноске тоже не в курсе, как так вышло и почему именно Зеницу. От его искусанного шрамами предплечья до пальцев стекает молочный цвет, глицинии дрожат на ветру и приземляются аккурат на пятачок. Он в маске, но Зеницу живо представляет, как губы поджал. Пыхтит, разве что пар пока не идет. На мизинце его толстая леска — вьется, гнется, поет. Становится тоньше, но упрямо ведет к Зеницу. Это карма, не иначе. Наказание с небес за слабость. — Можно подумать, ты предел мечтаний. — Я хотя бы палочками есть умею. На это Иноске гневно кряхтит и с силой дергает его. Нитка крепко обнимает его ладонь. — Полегче, дикошарый! В попытках разрезать ее обеими клинками Иноске рвет ему хаори, оправдывается, что нечаянно, а сам вполне чаянно, Зеницу чует. Танжиро впервые не спешит разнимать их. — Моя тоже недавно появилась, — говорит он, подкидывая полешки в костер. Зеницу не смотрит, не видит, но слышит его улыбку, серебряный звон с его указательного пальца. Ведет куда-то далеко, через гору и городок у ее подножия, через поле белоснежных глициний. Томиока-сэнпай завтра прибудет к ним на подмогу, если верить воробью. Танжиро не говорит прямо, но Зеницу слышит и это. Машинально он дергает Иноске в обратку. От неожиданности Иноске забывает выругаться.

***

От запаха глициний он мило чихает в маску, от мимолетных прикосновений начинает стесняться и молчит. По ночам Зеницу караулит его сопение и собирает грозди цветов ему в волосы. Розовые, фиолетовые, голубые. Если не смотреть на пресс и бицуху, вполне девичья мордашка. Кончик носа острый, все как положено. Зеницу быстро разбирает венок, чтоб не огрести пиздюлей поутру. Иноске все равно бросает на него смертоносные взгляды, выковыривая лепестки из челки. После миссии им дают отгул целых два дня, и Зеницу тащит его с собой куражиться. Ну, у них разные понятия куража и вообще вкусы из разряда противоположных, но и не обязательно совпадать, так ему Танжиро сказал. Обычно Танжиро не ошибается. Ему тоже не шибко повезло с соулмейтом, но он не жалуется. Иноске же не заткнуть. — Как ты меня достал, а. — Да я ж ничего не делаю! — Все равно достал. Зеницу думает, что у них такая норма. Нитка на пальце его толстеет до струны.

***

— Да это ветка сухая! — Она по мне ползет! В один момент Иноске вдруг смеется вместо ора, и секунду Зеницу тупит, вторую продолжает визжать и умолять снять ее. Но Иноске смеется, внимание, над ним, смеется вместо раздражения, и смех у него как маленькие колокольчики в храме, как бубенчики на кошачьих ошейниках. Манэки-нэко. И Зеницу не может вдоволь наслушаться. Иноске все ж снимает ползучку с его плеча. От шока Зеницу упускает шанс окончательно разныться. — Ну ты трус. — А ты свин. — Пошли уже. Леска меж ними горячо звенит и пульсирует. Зеницу прикидывается, что все еще напуган.

***

Иноске дразнит его за природную ссыкливость и не спешит отгонять от него попрошаек, но в трудную минуту быстрее пули кидается спасать его. Получает когтями вдоль хребта и со вкусом матерится, но ни с места ни сдвигается, чтоб его собой закрыть. От этого у Зеницу внутри открывается источник. В мгновение ока он рассекает демона на ленточки. — А! Иноске! — Да не ори. Пока он суетится вокруг и ищет, чем бы завязать, Иноске тяжело бухается на пенек и ровняет дыхание. По рукам его пляшут золотые разряды. Зеницу перевязывает его как умеет. Садится рядом, настаивает, чтоб подвинул задницу, бессильно тыкается лбом в плечо ему. У Иноске подрагивает мизинец. Зеницу тянет нить. — Не делай так больше. — Сам так больше не делай. Вместо привычной перепалки молчат.

***

Это на самом деле ничего такого не значит, думает Зеницу. Родственная душа — она ж просто душа. Не сердце, не голова. Иноске ничего ему не должен, Иноске к нему не привязан. Это не разрубить мечом, но словом еще как. Они оба ничего не говорят. Ясное дело, им достается от Танжиро, что ввязались в переделку и не позвали на помощь. От этих блядских воронов нихрена не скроешь. Их запирают в доме бабочек, пока Иноске не поправится. Иноске поправляется через неделю, как на собаке заживает все. Ну, он мастер скакать со сломанными ребрами и гнуться во все стороны, и девчонки всей толпой не могут удержать его в постельном режиме. Зеницу вызывает его на тренировочный бой и закономерно проигрывает. — Скажи же, я классный? Иноске-сама. — Слезь, дебил. — Ну скажи. Иноске в шутку заламывает ему руку, но с этой шутки у Зеницу слезы брызгают и аж дух скукоживается. Ценой неимоверных усилий ему удается вывернуться с захвата. Иноске махом затыкается, стоит ему оказаться на лопатках. Зеницу всем весом давит его к земле и почему-то на этот раз остается доволен поражением. — Ты классный. Иноске тупо роняет чавку.

***

Попытки отучить его есть руками с треском проваливаются. — Жуй хоть, не глотай целиком! Иноске непонимающе хлопает ресничками. Они у него густющие, изогнутые. Бабочкины крылышки. Раньше его страшно злили комплименты. Теперь он типа не обращает внимания. Он пробует взять палки нормально, но кусок лосося никак не берется, падает в чашку к яичку. Зеницу вздыхает и под шумок тырит у него редис. — Ладно, давай так. Иноске заметно воодушевляется, стоит ему тоже потянуться к рису рукой. На миг они касаются пальцами, и Зеницу жалит слабое электричество. У Иноске краснеют уши. — Мы друзья? — Спрашивает он перед сном. Приноровился грызть тыквенные семечки прям на футоне, да так, чтоб маску не снимать, а по одной просовывать. Зеницу спотыкается о подушку, делает вид, что вопрос обычный. — Мхм. Губы у него горят, и язык, и щеки, и кожа под леской как солнцем сожжена, но он терпит. Иноске дикошарый же, с леса сбежал. Куда ему тонкости. Он смачно плюет семечку в кулак. Ночью Зеницу не спится. Иноске храпит на весь постоялый двор.

***

— Ты не хочешь быть друзьями. С такого поворота Зеницу почти сваливается с крыши. Вообще-то они залезли сюда фейерверки посмотреть, а не на задушевные темы беседовать. Он не отмазывается, как привык, не срывается в бубнеж одно да потому. На ветру держаться за черепицу и так достаточно трудно, чтоб еще и над словами думать, тем более с Иноске. Иноске непонятно каким чудом разговаривать умеет. У Зеницу в его присутствии тоже куда-то девается навык болтать. — А? Иноске легко сгибает мизинец. Рука Зеницу сама летит в его руку. Друзья — это когда Иноске невозможно тупой, и Зеницу все равно засыпает у него на коленях. И когда Иноске краше луны, и цветов, и любой из горных фей, и Зеницу часами залипает на него и все равно нежно зовет его дебилом. И когда Иноске его соулмейт. И Зеницу не хочет быть друзьями. Руки его плохо смотрятся на фоне старых мозолей Иноске. Внизу девчата запускают первый фейерверк, но он пялится только на перепутанные пальцы его. Все увиты нитью. Иноске собирает ее клубочком и ссыпает ему в горсть. — Так и скажи. У Зеницу полно времени увернуться. Он ничего не делает, просто наблюдает, как Иноске вылазит из маски на пол-лица и сухо врезается в него ртом. Первый поцелуй, если что. Мгновенно на Зеницу нисходит громкое «а». — А! Иноске удивлен не меньше. Небо над ними цветет желтым, синим, зеленым, во дворе пухнет и стелется глициния. Помаленьку его пробивает на ржач. — Ты чё творишь? — Да я это. Не знал. Зеницу медленно снимает маску совсем, притягивает его к себе за затылок. Что он там не знал, пусть сам определяется. Зеницу тоже ничего ему не должен, но бля. — Не хочу быть друзьями. Иноске с трудом сохраняет равновесие.