Quid pro quo

Я о ней знала всё: неприглядную подноготную, как глаза её брезжили, шалые и ликёрные, как язык её — плеть — становился пером и сахаром, то прогорклой отравой, то жгучим отваром знахаря. Говорили ей, мол, много кичишься, низко стелешься, оттого тебя жалует юная королевишна — ты сидишь перед ней, будто жаворонок на жёрдочке, и поёшь ей, поёшь, очаровывая до косточек. Круглолицая девка, рабыня с восточных пустошей, — нрав зверька, звонкий голос, колючим ехидством хрустнувший; горделивый взгляд, брови — сурьмяными злыми дугами. Хотя мы с ней вдвоём были что ни на есть подругами, — с той поры как её привезли королевской дочери и она госпожу мою стала словами потчевать. Её знали надменной, заискивающей, насмешливой; что ни день, то хитрее, елейнее, хлеще прежнего. Но клянусь, что наперсницы преданней не встречала я, — да, грехов не искупят рассказы её печальные, да, лишь я её видела горькую, настоящую, да, лишь мне говорила она о кручине вящей и о том, как не хочет рабой жить без роду-племени, раз народ её раньше неволили поколеньями. Мы делили на пару сомнения, страхи, радости, я желала ей ближе сестры быть до самой старости, а судьба поглумилась, оскалилась — верь-не верь теперь, до чего же легко её здесь заклеймили ведьмою. Злоязыкие слухи летели, взвивались молнией — я могу всех понять, никого не виню, что толку мне? О ней многое можно сказать, только это — лишнее; насылала проклятия в старом саду под вишнями, отворотное зелье готовила в винограднике, как вещуньи с востока, носила на шее ладанки. Что её ни спроси, так пророчила сплошь недоброе. Под ущербной луной на два дня обращалась коброю, а на третий опять — чернокнижница и обманщица… Помни: я на твоей стороне, оно так останется.