Параллель

Землей сырой пахнет и прелыми листьями. Ночь совершенно безлунная, темная, и только полосы света от ручных фонарей нервно скачут, выплясывают впереди, освещая дорогу. Ночь по-осеннему неприветливая, порывы налетающего ветра забираются под одежду, гладят по коже влажной прохладой. Ночь тихая, будто вымерло все в лесу, только изредка противно чавкнет грязь под подошвой, или хрустнет недостаточно отсыревшая ветка. Да еще вот ведьма никак не уймется: замолкнет на пару минут, отдышится и начинает заново: — Ты соврал мне, Ловец. Ты обещал меня отпустить. — Я обещал тебе сто дней в человеческом мире. А вот что ты их без меня проведешь — не обещал. — Неужто так сильно запал? — Конечно, вы же такие красотки, как тут устоять. Ты только сильно не обольщайся: если мы из портала вытащим не Би, в этом лесу ты и останешься. — Неплохой вариант в сравнении с перспективой сто дней рядом с тобой провести. — Заткнись и топай. — Хамло. — Ведьма. — Пф-ф... Тянь, усмехнувшись, переводит фонарь в режим рассеянного света: сосны и колючий кустарник наконец-то низкотравьем сменяются. Еще метров триста, и будут на месте. Еще метров триста, а пальцы уже нервно подрагивают. Еще метров триста, еще пятнадцать минут — и Би. Если, конечно, ведьма не обманула. Глаза-то у нее честные. Только вот у той, что Би в Параллель утащила, глаза тоже были ничего так. И все остальное — тоже ничего. Все, как и у этой — ненастоящее, мороком наведенное и скрытое человеческой личиной, а вот если под нее заглянуть, если вспомнить фотографии, присланные Чэном из того злосчастного кабака, то губы сами собой от отвращения кривятся. Мерзкие они все-таки. Мерзкие настолько, что Тянь все больше сомневается в теориях, которые ему и другим учащимся так усердно вдалбливают в голову на занятиях. Согласно этим теориям, изначально мир был един, и любые параллельные существа, в том числе и ведьмы, давным-давно, в незапамятные времена были людьми. Точное время возникновения Параллели неизвестно, но первые упоминания о ней встречаются еще в наскальной живописи. Не факт, что древние люди имели в виду именно то, что современный Орден Ловцов принимает за основу. Не факт, что они вообще не были укурены какой-нибудь дивной травой и вместо исторических событий не рисовали на стенах собственные глюки, но... Если брать трактовку убогих картинок за истину, то в один не самый лучший день под воздействием неведомых сил мир просто расслоился надвое. Один слой и все его обитатели остались без изменений. А вот второму слою повезло гораздо меньше. И тем, кто в нем оказался, тоже. Часть современных исследователей нечисти считает, что все существа другого мира — результат параллельной эволюции, другая часть настаивает на мутациях, но в одном они едины: все параллельные создания — родом из нашего мира. Быть может, поэтому и тянет их сюда будто магнитом. Ведьма вон, несмотря на взаимную неприязнь и начавшееся с разбитого носа знакомство, даже помогать им взялась, лишь бы остаться подольше. И, наверное, все же не обманула: идет себе спокойно, удрать не пытается, а значит, и правда, уверена в том, что достанут они Би, а не какую-нибудь неведомую тварь. Чертыхается, споткнувшись и, продолжив идти вперед, совсем по-человечески начинает прихрамывать. Молчит и метров через сто, когда фонарь Тяня выхватывает из темноты плоский серый камень, резко тормозит на месте, склоняет голову, наблюдая, как Чэн скидывает с плеча сумку и садится на корточки, доставая из нее урну с сожженным до черноты варевом. Тянь тоже останавливается, не замечая, что едва не соприкасается с ведьмой плечом. Все, пришли. На часах почти полночь, а радость, которая всю дорогу зудела под кожей, вдруг без следа затихает: еще пять минут, и Би будет здесь. Би или то, что осталось. — Тянь, не спи, — голос у Чэна напряженный и злой, сразу понятно становится: о том же думает. А вот ведьме ни холодно ни жарко: подходит ближе, опирается спиной на ближайшее дерево и, скрестив на груди руки, напоминает лишенным интонации голосом: — Против часовой, Ловец. Не забудь. И, слушай, я-то уверена, что вы кучку костей достанете, но если вдруг окажется, что он чудом выжил, не вздумайте пытаться его удержать после того, как истечет время. Это не сработает, а его может на части разорвать. И держитесь подальше: оборотни агрессивны сами по себе, а учитывая, что он обращенный, есть вероятность, что за три года он там совсем озверел и, увидев вас, не обнять, а сожрать захочет. — Все? — Чэн, начертивший уже половину символов на портале, коротко оборачивается через плечо. Как ни странно, серьезно спрашивает, будто и впрямь верит, что сказанное ведьмой пригодиться может. — Да все, пожалуй. Из важного. — А не из важного? — М-м, хвост не трогайте. Они этого не любят, — ведьма, хохотнув, ерзает спиной по мокрой коре, устраиваясь удобнее. А Тяню вот ни разу не весело, потому что: хвост, блин. У Би теперь хвост. Чэн, тоже не оценив юмора, скупыми движениями закрывает урну с оставшимся пеплом, лезет в сумку и, достав из нее глок, протягивает Тяню, кивнув в сторону ведьмы: — От портала десять шагов назад. Если это не Би, стреляешь на поражение. В нее. — Ох, Ловец, да у тебя, я смотрю, большие проблемы с доверием. — Большие проблемы будут у тебя, если... — Чэн! — Тянь, совершенно забыв об указании отойти подальше, замирает на месте, на автомате вскидывает оружие, целясь в портал. Тот постепенно начинает меняться, наполняется изнутри тусклым свечением, с каждой секундой все ярче становится и, полыхнув неоново-голубым, окончательно оживает. По поверхности рябь проходит, словно по водной глади в ветреный день, а свет портала, обычно мягкий и тусклый, неожиданно больно по глазам бьет. Так, что они слезиться начинают, и Тянь щурится непроизвольно, часто смаргивая и усилием воли заставляя себя смотреть на портал и то, что он исторгает. Крепче сжимает холодную рукоять, придерживая правую руку левой и продолжая целиться в то, что появилось в центре затухающего круга. Перед глазами все еще белые круги расплываются, и взгляд выхватывает только отдельные части тела явившегося существа. Кто это — что это, — он пока не уверен, но точно не Би. — Стерва, — зло рычит Чэн, стоя в паре метров от него, и Тянь точно знает кому эти слова предназначены. Той, что умеет плести заклятия вызова и смотреть честными глазами, заранее зная, что тот, кого она вытащит, будет совсем не тем, кого они ждали. Той, что сейчас стоит, скрестив на груди руки и, наверняка, смотрит на них с ехидной ухмылкой, а может, и вовсе уже дала деру, убедившись, что в ближайшее время у них найдется куда более интересное занятие, чем охота на ведьм. У них тут и персонаж куда более интересный. Понять бы только, что это... В неясном свете портала видно только сгорбленную спину: тощую, с остро проступающими позвонками, которые того и гляди прорвут кожу — бледную, землистого цвета, вдоль и поперек исполосованную кровоточащими ранами. Тянь, глядя на это месиво, чувствует, как во рту становится приторно-сладко, а в ушах начинает гудеть. Ловит совершенно дурную мысль о том, что в Параллели тоже есть хлысты или плети, или... да черт его знает: чем так вообще можно-то? — Чэн? — Не двигайся, — он, отвечая, так же как и Тянь, не отрывает глаз от портала и крепко сжимает в руках оружие. Так же как Тянь, не может понять, что это за тварь, и ждет нападения. Секунды в вечность растягиваются, а оно остается по-прежнему неподвижным. И, когда пляшущие перед глазами световые пятна окончательно рассеиваются, Тянь понимает: все-таки человек. Или что-то близкое к человеку по строению тела. Просто лежит оно странно: сгорбившись, упираясь лбом и коленями в камень, поджав под себя ноги и прикрывая голову руками. От одного вида этих рук, крепко обхвативших затылок, к горлу подкатывает тошнота: у него ногтей нет. У него вместо ногтей — кровавое мясо навыворот, почти на всех пальцах запеклось черными сгустками, но пара еще кровит, пачкает лохматые серые волосы, когда существо, дернувшись, крепче прижимает ладони к голове и одновременно елозит лбом по камню, будто пытается нору вырыть и спрятаться. Оно дрожит. Мелко, но все равно видно. А потом издает тихий, полный боли и ужаса скулеж и обессиленно заваливается на бок, подтягивая колени к животу. Мгновение всего, но Тянь успевает. Заметить. Захлебнуться вдохом. Внутренне сдохнуть. Потому что там, на впавшем от голода животе — следы зажившего шрама от волчих когтей. Потому что там, рядом с острой выпирающей костью — вязь замысловатой татуировки, которая должна защищать, но почему-то не защитила. Потому что: — Би! Тело не слушается, тело немеет настолько, что даже собственные шаги не ощущаются. Не ощущается даже удар коленями о твердый камень, когда Тянь, подлетев, падает рядом. — Господи, Би! Чэн! — он тоже подходит, но медленно. Опускается медленно. Медленно откладывает пистолет в сторону. Дышит судорожно и тянется, но в последний момент останавливается, так и не прикоснувшись: страшно. Страшно сделать еще больнее, если, конечно, это "больнее" вообще возможно. Так и замирает с вытянутой рукой, рассматривая острые скулы, запавшие щеки, разбитые в кровь губы и жуткую рану на ключице: куска кожи нет, края рваные, будто ее тупым ножом срезали или скоблили до тех пор, пока не показалась белая кость. Глаз не видно, спрятаны под длинными грязными волосами. Не белые больше, серые и свалявшиеся. Не белые больше и точно не мягкие, а Тянь против воли к ним тянется, вздрагивает от того, какими липкими оказываются на ощупь, и осторожно отводит в сторону, гладит трясущимися пальцами по лбу, старательно обходя глубокую свежую сечку над бровью. — Би. Тянь не ждет, что он ответит. Тянь даже не уверен, что он его слышит. И от неожиданности отшатывается, когда Би, конвульсивно дернувшись всем телом, перекатывается на спину и широко распахивает глаза. Глаза у него такие же, как прежде, и на короткое мгновение Тяня облегчением топит: сколько бы ран на теле ни было и как бы они ни болели, пока он смотрит вот так — это Би. Впивается, держит цепким, прямым взглядом, в котором боль переплелась с обреченностью, а вот страх так и не появился. — Знал... — голос другой совершенно. Тихий и хриплый. Голос другой совершенно, и Тянь с ужасом понимает, что он от крика сорван. — Я знал... В приступе кашля заходится, пытаясь лицо отвернуть в сторону, но сил не хватает, и Тянь, раньше, чем успевает подумать, тянется, стирая с его губ и щеки слюну вперемешку с кровью. Рядом отмирает Чэн: ломаными, лихорадочными движениями стягивает куртку, накидывает на Би. Бесполезно, конечно: не согреть его за оставшиеся две минуты. Но как же, господи, хочется. Чтобы теплее, чтобы не больно и... чтобы не видеть. Он обнаженный полностью, с ног до головы покрытый свежими порезами и кровоподтеками. На нем даже белья нет, и Тянь, краем глаза заметив, что в паху все тоже перепачкано кровью, спешно отводит глаза. Заставляет себя смотреть ему в лицо и склоняется ниже, чтобы можно было разобрать тихое, невнятное бормотание. С ужасом понимает: Би не говорит, он смеется. Смеется сорванным, истеричным смехом, переходящим во что-то, очень похожее на всхлипы: — Я знал, что найдете. Я ждал. Чэн, окончательно, придя в себя, двигается ближе: — Кто тебя так? Хрипит снова в ответ, жмурится крепко, пытается прикусить губы, которые от плача судорогой ведет: — Я в клетке был. Клетка проклятых. Она меня бросила туда, отдала им... — Кто "она"? — Хэс... Хэсси... — Хэсситце? Ведьма? — Да. И они... они все это время. Они пили мою боль, Чэн. Они ее пили, понимаешь? — Кто "они", Би? Молчит долго. Молчит, глядя на Чэна непонимающим, потерянным взглядом, а потом едва слышно шепчет: — Еще раз скажи. О чем он просит, Тянь не понимает. Тянь, не останавливаясь, делает то, что еще несколько дней назад в их семье было не принято: безостановочно по голове гладит. И очень старается не заплакать. А вот Чэн понимает. Сжимает осторожно его плечо: — Би. Хуа Би. — Би-и-и... — угол разбитого рта тянется в знакомой кривой усмешке. — Я ждал вас. Я так долго ждал, а они... они каждый день, понимаешь? Заживает же все. Быстро заживает, и ногти вырастают новые за пару дней. И они начинали заново. Снова, и снова, и снова. Они каждый раз это делали. Вот это все. Оттуда нельзя сбежать. И умереть нельзя, они не разрешают. Они не дают умереть, понимаете? Но я мог... пару раз, — смеется сиплым, полубезумным смехом, — мог, но не стал. Я знал, что найдете. Он вслепую, на ощупь шарит рукой по холодному камню и, когда Тянь протягивает свою, сжимает так, будто вовсе не чувствует боли в искалеченных, изуродованных пальцах. Сжимает так, что Тянь просто не понимает, откуда столько силищи в этих руках — исхудавших, с почти атрофированными мышцами. — Давно ты там, Би? — Не знаю. Не помню, сколько времени прошло, оно же все одинаковое, каждый день одинаковое. Я там с самого начала был, после того, как ведьма меня забрала. Долго? Я не понимаю, сколько, я... Заберите меня отсюда. Я хочу домой. Я хочу... — не сдерживается все-таки, вздрагивает, кривится, закрывая глаза, и из-под сжатых век по вискам начинают течь горячие слезы. — Домой, пожалуйста, я хочу... Рядом скрипит зубами Чэн. Портал, дойдя до минимального уровня свечения и почти погаснув, через некоторое время начинает снова наращивать яркость: время на исходе. Они ничего не успели, ничем не помогли и ничем не помогут... — Би, — Тянь, продолжая сжимать его руку, второй упирается в камень, скребет по нему ногтями, собираясь с силами, чтобы сказать ему правду, чтобы эту правду не пришлось говорить Чэну, — мы вернемся, слышишь? Мы найдем способ и вытащим тебя. — Вернетесь? Что значит... — Би, это не насовсем. Ты здесь не насовсем. Это только несколько минут, и они заканчиваются, — голос Чэна звучит ровно и глухо. — Прости, мне очень жаль. Ты не можешь остаться. Я клянусь тебе, мы что-нибудь придумаем. Мы все исправим, ты там только... ты держись, ладно? Еще немного, и... Договорить не успевает: Би, резко рванувшись вперед, вцепляется в ворот свитера, тянет к себе, заглядывая в глаза и не веря в услышанное: — Назад? К ним? — Прости, — Чэн, не обращая внимания на хватку, от которой ворот свитера под пальцами трещит, мягко по затылку гладит, прижимается лбом ко лбу, поддерживая голову и, помолчав пару секунд, перехватывает за запястье, — тебе нужно меня отпустить. — Тянь? — Би неверяще мечется взглядом между ними двумя, из последних сил продолжая цепляться за свитер Чэна, снова повторяет: — Тянь?! У него голос дрожит, переходит в жалобный скулеж, и Тянь едва сдерживается, чтобы не закричать. Сдерживается только потому, что знает: если начнет, уже не остановится. Будет орать дурниной на весь этот гребаный лес, пока голос не сорвет так же, как Би. Перед глазами расплывается, и он, даже не поняв толком, что происходит, трет лицо рукавом куртки, размазывая по щекам мокрое и горячее: — Мы тебя вытащим, Би, мы... Тот наконец-то разжимает пальцы, отпуская Чэна. Валится на спину, приложившись макушкой о камень, который все ярче становится, лежит, уставившись в небо пустым, немигающим взглядом, сглатывает с трудом и на секунду прикрывает глаза. А когда открывает их, на Чэна смотрит спокойно и твердо: — Убей меня, — тот даже рта не успевает раскрыть, как Би повторяет с еще большей уверенностью, — Чэн, убей меня. Сейчас. Я не вернусь туда. Только не к ним. Я не могу больше. Его крупной дрожью бьет, и Тяню кажется, что дрожь эта из чужой руки в его тело просачивается, разгоняет кровь, ускоряет сердце, заставляет отзываться и вздрагивать. А вот Чэн будто на месте окаменел, сидит неподвижно, и только взглядом, — теперь более внимательным, оценивающим, — проходится по всему телу Би, залипает на покалеченных окровавленных пальцах, на виднеющейся из-под куртки ране на ключице, а потом поднимает глаза на Тяня, трясет головой: — Я не могу... — Я сам, — с ходу соглашается Би, косится на глок Чэна, лежащий у самого края портала. Дергается всем телом, пытаясь подвинуться ближе и дотянуться, а поняв, что портал разгорается все ярче, говорить начинает, захлебываясь словами, — дай мне, я сам, сам, я не вернусь к ним, быстрее, не хочу больше, Тяня уведи, не смотри. Чэн. Ну же... На одну короткую безумную секунду Тяню кажется, что Чэн согласится. Оценить, насколько это правильно, не успевает: тело реагирует быстрее, глок отлетает на добрых полметра. — Нет, Би. Би смотрит на него огромными глазами, и Тянь совершенно уверен: он на него до конца жизни будет смотреть вот так, каждую ночь приходя в кошмарах. И спрашивать каждую ночь тоже будет: "Точно нет?" — Я не вернусь туда! — шипит уже, из последних сил перекатываясь на бок, скидывает куртку и пытается отползти с портала, который уже не светится — сияет, освещая все вокруг. — Я не... Тянь непроизвольно подается вперед, пытаясь схватить, удержать, не дать ему снова провалиться. Дышать тяжело: выдохи вырываются хрипом, а горло болезненно давит — это Чэн, вцепившись в капюшон куртки, изо всех сил назад тянет, перехватывает за плечо, говорит что-то совсем рядом, а Тянь никак не может разобрать слов. Вырывается до последнего и затихает, только когда портал, полыхнув белым, открывается полностью и превращается в водную гладь. Сотая доля секунды — и пусто. Пусто, будто и не было. Чэн, отпустив плечо, ерзает, отодвигается дальше, мертво смотрит на затухающий призрачный свет. Молчит. Молчит, даже когда портал вновь принимает форму камня, и единственным источником света становятся брошенные неподалеку фонари. Тихо вокруг. Тихо настолько, что Тянь, как и Чэн, продолжает сидеть неподвижно, едва дыша и глядя в одну точку: шевельнись только, и что-то случится. Быть может, взрыв ебанет — такой, что на всю планету, а быть может, придет полное осознание случившего, и ебанет где-то внутри, под ребрами. Пусть уж лучше вот так: темно и тихо. Пусть уж лучше вот так — подольше. Но тишина все же рушится: близко совсем слышатся шаги легкие и шелест влажных листьев под подошвой грязных, промокших кед. Тянь косится на них и мокрые до колен джинсы. Не сбежала, значит. Не сбежала, зачем-то осталась. Зачем-то еще пару шагов вперед делает. Зачем-то останавливается прямо за спиной у Чэна. Зачем-то склоняется, едва не прижимаясь губами к его уху и ласково тянет медовым голосом: — Да-а-а, Ловец. Вот же досада...