Параллель

После того, как шаги в коридоре стихают, Цзянь еще некоторое время сидит, прислушиваясь: ушел? В какую сторону ушел? Потом быстро стаскивает с ног кеды: мягкие и шума от них никакого, но так все же надежнее. Тычет блокировку телефона, проверяя: рваная пирамидка в углу экрана — бледно-серая, мертвая, сети нет, а уровень зарядки почти на нуле, вот-вот вырубится. А значит, ждать нельзя. Нужно делать все быстро, очень-очень быстро. Цзянь, подхватив кеды, подскакивает на ноги, подкрадывается к двери, прижимается к ней ухом и, убедившись, что все тихо, тянет на себя, зажмуриваясь: лишь бы не скрипнула. Высовывает голову в коридор, оглядывается из стороны в сторону, а потом несется в сторону лестницы. Бегом, но на цыпочках. Какой хороший дом: плитка и камень. Какой хороший дом: если вот так, босиком — ни малейшего шума. А выход с каждым шагом все ближе и ближе. Камер здесь нет: он еще вчера обратил на это внимание и удивился. Ни в одном помещении, нигде, разве что скрытые, о которых он не знает и через которые за ним сейчас, возможно, наблюдает Би. Или еще кто-то, кто может находиться в этом замке и кого ему не представили. На середине лестницы Цзянь до крови прикусывает губу: придурок, господи. Не так нужно было. Нужно было в кедах и спокойным шагом, чтобы, если все же следят, выглядело это так, будто просто прогуляться выйти решил: ему же разрешили. Но что уж теперь... Цзянь, проходя мимо картины на стене, мимолетно скашивает на нее глаза: — Пока, волчара. Рад был с тобой познакомиться. Я буду скучать. И уже берясь за ручку входной двери, чувствует, как к горлу подкатывает слезливый ком: он, правда, будет. Как ребенок, которому родители подарили щенка, а на следующий день забрали и кому-то отдали, потому что шума и грязи от него много. И вот ничего же вроде не поменялось, нельзя за один день ни к кому привязаться, и забыться этот щенок должен быстро. Но почему-то не забывается, почему-то на всю жизнь остается и никакой другой собакой его не заменить. Цзянь, коротко обернувшись, в последний раз смотрит на картину, часто моргает, пытаясь избавиться от противного жжения в глазах: ты так и не узнал, как его зовут. И осторожно приоткрывает дверь. Улица оглушает слепящим солнечным светом и зеленью, сладковатым запахом переспевших фруктов — таким, что бывает, когда плоды уже сами с веток на землю падают и подгнивают на жаре. Улица оглушает стрекотом насекомых в зарослях кустарника и горячим, влажным воздухом, который липнет к коже и мгновенно повышает температуру. Цзянь, по-птичьи прыгая на одной ноге, быстро натягивает кеды, вбивает шнурки внутрь, одновременно осматриваясь и пытаясь сориентироваться. Перед домом огромная, выстриженная в виде полукруга лужайка, обрамленная густыми зарослями кустарников и высоченных пальм. Ни одной дорожки — куда хочешь, туда и иди. Вот прямо в заросли иди — это, видимо, и есть сад. А за садом должны быть ворота и ограда. А за ними — лес. А за лесом — поселок, так Би сказал. Понять бы еще в какой стране этот поселок находится и на каком языке сегодня за завтраком говорили его похитители. Цзянь за всю свою жизнь ничего даже отдаленно похожего не слышал. Но важно ли? Там люди. Люди, с которыми можно и на языке жестов объясниться. Люди, которые так или иначе поймут, что ему нужны помощь и полицейский участок. Цзянь набирает полную грудь воздуха и, зажав мобильный в руке, несется бегом в сторону зарослей, вертит на ходу головой, пытаясь высмотреть если уж не дорожку, так хоть прохоженную тропинку. Напоследок оглядывается на замок и, скользнув взглядом по окнам второго этажа, ныряет в зеленые заросли. В голове колотится звонкое: получилось, получилось, получилось. Теперь его из замка не видно. Теперь еще немного — и свобода. Какое-то время он просто несется, не разбирая дороги и на ходу отмахиваясь от листьев и веток, которые так и норовят хлестануть по лицу, продирается сквозь это зеленое великолепие и чувствует, как от бега сбивается дыхание, а внутри медленно, но верно нарастает тревога. Здесь ничего нет. Нет дорожек, нет тропинок, нет указателей с надписью "Спасение — это туда". И сети здесь тоже по-прежнему нет, а зарядка — все, в ноль. Цзянь поднимает руку с телефоном повыше, кружится на месте, глядя на экран: ну же, ну же, пожалуйста, так не бывает. Через секунду понимает: бывает. Бывает еще хуже: мобильник, тихо всхлипнув звуковым сигналом, вырубается. Цзянь, грязно выругавшись, пару раз хлопает им по ладони: эффекта ноль, зато помогает удержаться и в кусты его не зашвырнуть. В ветвях над головой пронзительно вскрикивает птица, Цзянь вскидывает голову, ищет взглядом источник звука, а потом просто стоит, уставившись в ярко-голубое, безоблачное небо. Это все очень глупо. Хотя бы потому, что с ориентированием на местности у Цзяня всю жизнь было хреново, он в городе-то заблудиться может в поисках нужной улицы, а тут не город — лес. Лес, который со всех сторон, который зеленый и который, сука, одинаковый. Поди тут теперь разбери, в какую сторону шел и откуда. Челка противно липнет ко лбу, Цзянь смахивает ее, убирая за уши, дергает прилипшую к спине футболку. Лицо горит, по виску и щеке быстро сползает крупная капля пота, в боку противно покалывает. И пить хочется. Сильно. Очень. Цзянь пару раз оборачивается вокруг своей оси: сколько он бежал-то и где теперь находится? Сгибается пополам, упираясь ладонями в колени и пытаясь отдышаться. Горло предательски сжимается: не от бега, от подступающих к глазам слез. Он отсюда не выберется. Самостоятельно — точно. А орать нельзя: сомнений в том, кто придет на помощь, нет никаких. И тогда — все. Возврат на исходную. Хер тебе, а не побег. Цзянь зло трет глаза тыльной стороной ладони, выпрямляется, упираясь кулаками в бока и поднимая голову к небу. Дышит глубоко и ровно, щурясь на солнце и успокаиваясь. А потом крепко жмурится от облегчения. Идиот, господи. Солнце. Когда он вышел из замка, солнце было за спиной. А теперь в глаза бьет. Всего-то и нужно, на сто восемьдесят развернуться и идти вперед — вот оно правильное направление. Каждый шаг — и замок дальше. Каждый шаг — и люди ближе. И сад этот, лес или что оно там — не бесконечный. Если не сбиваться, рано или поздно выберешься. — Пиздец, — тихо говорит Цзянь и прислоняется спиной к шершавому стволу высоченного дерева. Насчет "не бесконечного" леса он явно погорячился. Черт его знает, сколько прошло времени, но ноги уже ощутимо гудят, а вокруг ничего не меняется. Сухая рассыпчатая земля и тропические заросли. Пот стекает по лицу и спине, верхнюю губу от перегрева мелко подергивает, и язык липнет к небу. А еще вокруг тихо. Не совсем, но нужных звуков нет. Он тут уже полтора часа ходит, если не врать себе — два с лишним, если совсем не врать — ближе к трем. И ничего. Ничего, хоть отдаленно похожего на привычный шум автострады или хотя бы проселочной дороги. Только изредка хрустят под ногами мелкие ветки, да перекрикиваются птицы над головой. Слева жужжит какое-то насекомое. Цзянь досадливо поджимает пересохшие губы и, вздохнув, опускается на корточки. Перед глазами расплывается, и убедить себя, что это от перегрева, не выходит — это от обиды. На лес этот, на себя самого и больше всего на Би. Неспроста он ему прогуляться предложил: знал, что выбраться отсюда не получится, поэтому и отпустил. Знал, что никого из людей здесь не встретить. И о том, что вдоволь нашлявшись по этому лесу, Цзянь помощи просить начнет — тоже, скорее всего, знал. — Блядь. — Цзянь, потерев кулаком глаза, задирает голову вверх. Громко, насколько хватает сил, орет вверх: — Би! Эй, Би-и-и! Я заблудился! Считает до десяти и орет еще раз. Прислушивается к тишине, снова считает и снова орет. Еще и еще. Пока очередной вопль не переходит в сдавленный хрип, который самого Цзяня пугает так, что приходится рот ладонью зажать и прикусить обмотанные пластырем пальцы. Если минут десять назад казалось, что все плохо, то теперь становится понятно: плохо, по-настоящему плохо — это вот сейчас. Когда в полной мере приходит осознание, что он посреди тропического жаркого леса, без связи, без головного убора и даже без воды, и он не имеет ни малейшего представления о том, где находится поселок. И где замок — тоже. — Би-и-и! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! Я заблудился! Би! — Цзянь, опустив голову, размазывает пальцами выступившие слезы, шмыгает носом, добавляет уже шепотом: — Пожалуйста. Апатично разглядывает растрепавшийся изгвазданный пластырь: когда только землей перепачкаться успел, не падал же. Поддевает краешек ногтем, пытаясь размотать, — толку от него никакого, да и порез совсем не болит, — и испуганно замирает, когда неподалеку от него слышится громкий хруст. — Би? — Цзянь, оттолкнувшись от земли ладонью, поднимается на ноги, вжимается спиной в ствол дерева. — Би, это ты? Хруст повторяется, и Цзянь с усилием сглатывает сухим горлом, чувствуя, как сердце пускается вскачь. Ближе теперь, и точно не показалось. Ближе теперь — от силы несколько метров. Ближе и громче. Цзянь осторожно отступает назад, чувствуя, как волоски на руках и затылке поднимаются дыбом: на этот раз вместо хруста в зарослях слышится негромкий рык. Значит, не Би. Би его, может, с такого расстояния и не слышал вовсе. Би его, может, только неделю спустя найдет. Точнее, то, что от него останется. Дышать получается слишком часто и слишком громко. Цзянь крепко стискивает зубы. Говорит себе: не беги. Не беги, блядь, ни в коем случае — тогда он точно услышит. Услышит и догонит. Медленно приседает, не отрывая глаз от зарослей на ощупь поднимает с земли запримеченный камень и снова выпрямляется во весь рост. Вглядывается в зелень — туда, поближе к земле, существенно ниже человеческого роста, и перестает дышать в ожидании. Сейчас. Сейчас он вылетит оттуда и бросится. Но секунды все тянутся, а из зарослей никто не вылетает. И больше не рычит. Вообще никаких звуков, даже птицы в ветвях умолкли. Стиснутые на камне пальцы от перенапряжения сводит судорогой, а он все стоит не в силах сдвинуться с места. Стоит до тех пор, пока совсем рядом снова не раздается рык. На этот раз за спиной. На этот раз тише. Цзянь психовано оборачивается, отступает назад, мечется взглядом и, никого не обнаружив, прислушивается. Вот оно. Рычание. В том же направлении, но теперь немного дальше от него — уходит. Сердце в груди колотится так, что приходится свободную руку к груди прижать — не вылетело бы — и снова прислушаться. Дальше, еще дальше. Ближе. И снова дальше. И теперь уже не рык, а скорее, злобное ворчание. Ближе. Дальше. Туда-сюда перемещается, то отдаляясь, то снова подходя ближе. Туда-сюда перемещается и, похоже, совсем уходить не намерен. Туда-сюда — потому что зовет. — О господи, — Цзянь, выронив камень на землю, делает пару нерешительных шагов вперед. — Волчара, это ты? В ответ утробное "агр-р-рх", и по всему телу разливается такое облегчение, что колени подгибаются. — Сейчас, — шепчет Цзянь, отодвигая рукой длиннющие плотные стебли неизвестного ему растения. — Сейчас, сейчас, подожди. И, набирая скорость, едва не бегом припускает туда, откуда доносится рык. Ломится, не разбирая дороги, даже не обратив внимания на то, что колючий кустарник, зацепившись за рубашку на плече, с треском рвет ткань, а по лицу больно и хлестко прилетает тонкой веткой. Там волк. Там его волк. И волк точно знает, куда идти. Волк отбегает, зовет за собой густым раскатистым рыком, дожидается и отбегает снова, не показываясь на глаза, но уверенно уводя в нужном направлении. Цзянь всхлипывает на ходу: — Хороший мой. Я тебе сегодня ночью кусок мяса притащу. И конфету ту вкусную, хочешь? Продирается сквозь заросли дальше и останавливается, поняв, что уже пару минут ничего не слышал. Зовет шепотом, зная, что услышит: — Эй? Ты где? Ждет и, когда не получает никакого ответа, идет туда, откуда слышал его последний раз. Идет, почесывая зудящую царапину на лице: мелкая, но от пота щиплется так, словно там порез во всю щеку. Отодвигает очередную ветку и тихо охает, внезапно выбравшись из зарослей на поляну и едва не врезавшись в Би. У самой кромки леса стоит, всего-то в паре метров и с интересом разглядывает Цзяня. Есть что разглядывать: исцарапанный, зареванный и грязный — у самого Цзяня чувство такое, что на нем живого места не осталось. А еще губы сами собой растягиваются в неконтролируемую полуистеричную улыбку: выбрался. Он же выбрался. Вот она поляна, вон он замок за спиной у Би, вот сам Би: на лице легкое беспокойство и брови строго нахмурены. Осматривает с ног до головы, морщится слегка, заметив царапину на щеке. — Привет. — Привет, — булькает в ответ Цзянь. Трясет головой, зажмуриваясь и изо всех сил стараясь не всхлипнуть от облегчения. Мажет ладонями по лицу, отирая грязь и подсохшие слезы. — Ты откуда здесь? — Услышал, как ты кричишь и собирался туда, — Би кивает головой в направлении леса. — Нормально все? — Да. Только пить очень хочется, — Цзянь, пряча лицо, опускает голову и тут же вскидывает глаза на Би. — Ты почему босиком? — А я люблю босиком. Полезно. Пойдем, тебе явно отдохнуть нужно. И вот это, — Би тычет пальцем в лицо, — неплохо было бы промыть. Обо что ты так? — Ветка. Не знаю. Поцарапался, — Цзянь, шумно выдыхает и на пару секунд прикрывает глаза. В животе бурчит протяжно и громко, и Цзянь, стараясь замаскировать этот звук, тщательно прочищает горло. Безуспешно: Би смотрит на него с откровенным сочувствием во взгляде. — Черт, ты же голодный. Пойдем, поищем что-нибудь. Я ем дважды в день, утром и вечером. Или ночью. Я просто забыл, что тебя нужно кормить. Долго ты там бродил? — Не, минут десять, — весело отзывается Цзянь и идет следом за ним по направлению к замку. Не рассказывать же, что сам не знает, сколько таскался по этому лесу и успел и пореветь, и позлиться, и с жизнью попрощаться. — Да? А орал зачем? — А я люблю поорать. Полезно. Би его ответ никак не комментирует, но уже подойдя к входной двери и взявшись за ручку, прежде, чем распахнуть ее, внимательно смотрит в лицо: — Не делай так больше. — Как? Ты сам сказал: иди погуляй по саду. Я пошел. Твой сад оказался ебучими джунглями без единого ориентира. — Цзянь, сад вон там, — Би, вытянув руку, указывает на самый край выстриженного вокруг замка полукруга. — Там, с торца. За домом. Площадка, беседка в тени. Кушетки. — Куше-е-етки. — Да. Тебе стоило спросить. И предупредить, что уходишь, тоже стоило. — Ты специально, да? Би распахивает перед ним дверь, пропуская вперед, и Цзянь точно уверен: не ответит. Что тут отвечать? Да. Специально. Для наглядности: чтобы окончательно понятно стало, что мысли о побеге стоит отложить до лучших времен, если эти лучшие времена, конечно, наступят. Чтобы сразу понятно стало, что ограда вокруг замка — не препятствие, а загадочный объект, который еще нужно найти и при этом не сдохнуть от обезвоживания и голода, заблудившись в лесу. — Мне жаль, что прогулка не задалась. Зато теперь ты знаешь, что туда лучше не ходить одному. Из этого леса нельзя просто выйти. Не получится. Заблудишься и будешь кругами ходить. Людей на территории, прилегающей к замку, нет. Только там, дальше, но... Цзянь, это мои люди. Даже если ты на кого-то наткнешься, помогать не станут. Про полицию здесь никогда не слышали. Еще здесь нет сотовой связи, интернета и транспорта. Зато есть дикое зверье, которое может причинить тебе вред. Поэтому я не могу тебя отпустить. Мне просто некуда, понимаешь? — А радиации здесь нет? — Что? — Я видел ужастик с похожим сюжетом: сиди, детка, в бункере, на улице опасно. — Я тебя не обманываю. — У вас здесь какая-то секта? — Нет. Секты нет. И радиации нет. Просто мы на отшибе цивилизации, в параллельном мире. Би отворачивается, пилит взглядом стену, не то слова подбирая, не то не сорваться пытаясь. А Цзянь вдруг замечает, что у него над виском, в волосах застрял мелкий зеленый листок. И еще он босиком. Босиком. Зачем-то. В сторону леса на крик ломанулся. — То есть, пиццу заказать не получится? — Пиццу? — Я есть хочу, — напоминает Цзянь. Тянется и быстро снимает с волос Би листок, протягивает, держа двумя пальцами. — У тебя тут... вот. Аккуратно кладет на протянутую ладонь и, пытаясь сгладить неловкость, опускает голову, принимаясь теребить грязный и совсем уже разболтавшийся пластырь. Би, стряхнув листок на пол, направляется в сторону кухни: — С пиццей здесь плохо. Прямо совсем. Я уже даже не помню, какая она на вкус. В местной кухне ее просто не существует, а я пару раз пытался сделать сам, но ничего хорошего из этого не вышло. Могу предложить сэндвич, будешь? И еще, если хочешь, можем поесть на крыше, там есть веранда, я покажу. Оттуда очень красивый вид, и солнце скоро сядет, здесь рано темнеет. — Хочу, — тихо отзывается Цзянь. — Только мне бы сначала помыться и переодеться. Наверное, я все же гулял немного дольше, чем десять минут. И еще мне чистый пластырь нужен, этот совсем уже... Цзянь, приоткрыв рот смотрит на свои пальцы. Этот — совсем уже грязный и разболтавшийся — соскальзывает легко. А другой не нужен. — Би, — голос срывается так сильно, что Би тут же оборачивается, смотрит вопросительно, и Цзянь протягивает к нему руку, демонстрируя кисть. На месте вчерашнего пореза — тонкая белая полоска шрама. Цзянь рассматривает ее и так и эдак, недоверчиво скребет ногтем: — Это что? Оно же зажило. Смотри. Полностью зажило и... так же не бывает. То есть, на мне вообще все быстро заживает, как на собаке. У меня так с самого детства, но... ты же сам вчера видел: там порез был до самой кости. Оно не могло за сутки зажить, это невозможно. Что это за херня, а? — Это регенерация, — глухо отзывается Би. Смотрит на шрам не отрываясь, пятится назад, и Цзянь с удивлением замечает, что губы у него слегка побелели.