Параллель

— Да остановись ты, не беги. Ты не туда бежишь. — Я слышу. — Цзянь, увернувшись от летящего в лицо стебля, нетерпеливо оборачивается, с упреком смотрит на неторопливо идущего за ним Би. — Оно там. Шумит. Пойдем быстрее. Ну пойдем, а? — Оно не там шумит. Это лес искажает звук. Так, конечно, тоже дойдем, но в самый край бухты. Дольше получится. Может, я все-таки первым пойду? — Ты медленно идешь. — Оно никуда не денется, Цзянь. Здесь минут пять... да не беги ты! Опять не туда. От досады скулить хочется. Цзянь, притормозив, нетерпеливо стискивает в руках прихваченное из дому полотенце. Не беги! Ну конечно, зачем бежать, если каждый день такое видишь? Что там, блин, особенного: подумаешь, песок белый и вода прозрачная. Эка невидаль: райское побережье. Пф-ф. Он-то, наверное, давно и замечать перестал. Ему, разумеется, и не понять, что после увиденного от одной мысли, что через несколько минут можно будет в эту воду с разбегу влететь, в груди таким восторгом кипит, что поорать хочется. Би ближе подходит прогулочным шагом, плавно уклоняется от веток и листьев, сжимая края висящего на шее полотенца. Молчит, глядя на переминающегося с ноги на ногу Цзяня, демонстративно выжидает еще некоторое время и, наконец, милостиво кивает: — Влево. — Ты специально! — Что специально? — Дразнишься. — Я не дразнюсь, я растягиваю удовольствие. Твое. Иногда предвкушение слаще события. Знаешь, как новогодняя ночь. Ждешь ее, ждешь, потом она проходит... — Не тот случай. Новогодняя ночь каждый год бывает. А такого я никогда в жизни не видел. Цзянь, пробежав вперед, снова оглядывается: ну быстрее же, что ж ты тащишься как черепаха, солнцем разморенная. — Не туда опять. Тебя заносит: сказал же, влево. — Иди вперед. Цзянь отступает в сторону, пропуская. Сказал он. Влево. Где оно, это лево, когда со всех сторон все одинаково зеленое? Цзянь потерялся, как только они нырнули в заросли у левого края лужайки и обогнули замок: стебли, ветки, стволы, кроны, все тот же лес, по которому он днем сломя голову носился. А Би вот отлично ориентируется, идет уверенно и, черт его знает, как вообще понимает, куда именно идти нужно, учитывая, что солнце укатилось еще ниже и теперь его не видно. В голове щелкает, и Цзянь, отстав на пару метров, задумчиво теребит волосы на виске, вспоминая свой забег: он-то как раз пытался по солнцу ориентироваться. По спине пробирает легким холодком, и это никак не связано с температурой на улице. Под руку попадается резной лист, Цзянь мнет его пальцами, не двигаясь с места. Грызет щеку с внутренней стороны, убеждая себя, что где-то ошибся. Что-то напутал. Бормочет себе под нос: — Так не бывает. — Что не бывает? — Солнце, — Цзянь поднимает указательный палец вверх. — Смотровая площадка выходит на море. Окна комнаты, в которой я спал, выходят на море. Я проснулся, потому что солнце светило в глаза. Всходило. — Оно каждый день всходит. — А потом мы с тобой, сидя на крыше, смотрели, как оно садится. — И садится каждый день. — А еще вокруг него Земля вращается. Би молчит, но Цзянь по глазам видит — понял. Все он отлично понял. И смотрит так напряженно, так пристально. Становится окончательно не по себе. — Это особенности местности, Цзянь. Иллюзия. Оптическая. Цзяня аж к земле примораживает. А потом резко тащит вперед. Ближе, ближе. Так, чтобы почти вплотную. Так, чтобы в глаза заглянуть. — Иллюзия? Ты, блин, прикалываешься? — А ты чего хочешь-то? Чтобы я сейчас согласился, что солнце зашло там же, где встало? — Би, глядя на то, как Цзянь стискивает зубы, только голову склоняет и усмехается: — Ладно, могу предложить еще одну теорию: ты перегрелся сегодня и все перепутал. Смена климата, легкое обезвоживание, тепловой удар. Ты из комнаты вышел красный, как помидорина. Да и сейчас не то чтобы бледный. Может, вернемся лучше? Вдруг температура? Би, в подтверждение своих слов, тянется рукой, легко прикладывается тыльной стороной ладони ко лбу, и... И это пиздец. Яркий, как фейерверк, и горячий, как пламя. Цзянь его слышит — сорванным криком, захлебывающимся шепотом. Цзянь его видит — огненным всполохом перед глазами. Та самая спальня, рассветное солнце бьется сквозь стекла, простыни смяты, пропитаны по́том, и жарко. Так жарко, что нужно ближе. Так жарко, что хочется царапать плечи, стискивать белоснежные волосы, тянуть от себя, чтобы в глаза заглянуть, чтобы этой светлой синевой и чужим стоном изо рта в рот окончательно добило. Так жарко, так запредельно жарко и так хорошо. Под ним хорошо. — Черт! Черт, господи... Цзянь отшатывается рывком, не видя куда. С размаху прикладывается плечом о высокое дерево. Отшатывается и от него, неловко отмахивается, сам не зная, от чего отбиться пытаясь: не то от зелени, не то от наваждения этого дикого. Хватает ртом воздух, крепко зажимает ладонью, не выдохнув. — Ты чего? Я же просто температуру... плохо тебе? Би пару шагов к нему делает, но, стоит Цзяню на полметра отпрыгнуть и снова в дерево врезаться, поднимает руки в сдающемся жесте: тихо, тихо, не убейся, мол. — Нет! Хорошо мне. Вообще отлично. То есть, не хорошо, но будет. Сейчас вот в воде холодной полежу, и все пройдет. Перегрелся, пиздец как. Ты не знаешь, от перегрева галлюцинации бывают? Би уже головой качать начинает. Может, не знает. А может, таким образом сообщает, что прогулка закончена, потому что с галлюцинациями дома сидеть полагается, а по не пляжам таскаться. А потом резко меняется в лице: — Какие галлюцинации, Цзянь? — и смотрит. Смотрит, смотрит. Заинтересованно ответа ждет. Только что тут ответить-то? — Солнце, — выдавливает из себя Цзянь. Старательно приглаживает растрепавшиеся волосы. — Ну, рассвет, закат. Ты же сам сказал: померещилось. — И все? — Да. Далеко еще? — Нет. Почти пришли. — Би взмахивает рукой, зовя за собой, и, больше не дразнясь, вперед идет быстрым шагом. ...Спустя десять минут заросли становятся все реже, а нетерпение возвращается и растет в геометрической прогрессии. Последние метры леса Цзянь преодолевает бегом, обогнав Би. Шум воды слышится совсем близко, и губы сами собой в улыбке растягиваются. А когда сквозь кусты и деревья становится видно берег, улыбка переходит в негромкий восторженный смех. Широченная полоса белого тонкого песка, мягкого настолько, что ноги вязнут, и впереди — прозрачно-голубая вода. Цзянь несется к этой воде, набирая скорость, проигнорировав Би, который предлагает разуться, чтобы песок в обувь не набился. Останавливается только там, где песок становится рыхлым и влажным, бросает полотенце, сбивает кеды, наступая носком на пятку, от нетерпения дрыгает ногой так, что одна отлетает в сторону на приличное расстояние, и, на ходу подкатывая штаны, идет к воде. Со стороны берега за спиной слышится голос Би: — Отлив. Цзянь и сам уже понимает: вода совсем неподвижная, и мелко, очень-очень мелко, едва до середины икр достает. В некоторых местах и вовсе отступила так, что образовались небольшие островки. И теплая настолько, что разница с температурой воздуха не ощущается. Прозрачная: каждую песчинку на дне видно. Цзянь, сделав несколько шагов, наклоняется за крупной ракушкой, тут же замечает еще несколько, приоткрывает рот, когда совсем близко, в десятке сантиметров от его ног проносится стайка мелких, юрких рыбешек, а чуть дальше неторопливо перебирает лапами краб. Цзянь, тихо охнув, выпрямляет спину, жадно осматривается, сам не зная, зачем лижет пальцы: мокрые и соленые. Булькает смехом и громко орет: — Би! Тут крабы ползают! — У нас тут много чего ползает. Руками не хватай, не отгрызет, конечно, но... — Я поймал! — Цзянь с удивлением замечает, что голос вдруг стал выше обычного, едва не в писк срывается. Прочищает горло, вертит кистью, переворачивая добычу кверху пузом, разглядывая лапки и клешни. Шевелится. Оно шевелится. Дрыгается, пытаясь вывернуться, и это дрыгание всей рукой ощущается. — Би, смотри, я поймал! Поднимает руку с крабом повыше, стараясь не выронить, поворачивается лицом, желая похвастаться, и застывает на месте. Потому что он там раздевается. Раздевается, блин. Слегка изогнувшись, тянет вверх подцепленную за ворот рубашку, роняет небрежно на песок и, склонив голову, принимается за ремень. Краб, разбесившись, дергается изо всех сил, и Цзянь, шмякнув его в воду, трясет рукой, вытирает ее о штаны, не отводя глаз от Би. Нужно бы, конечно, отвести. Жизненно необходимо. Но что-то никак они не отводятся, а рот никак не закрывается. Резко становится жарко, и жар этот не тропический. Жар этот изнутри. В голове, в груди, в животе: там, где пониже. Цзянь судорожно сглатывает скопившуюся во рту слюну, мечется взглядом по чужому телу и никак не может заставить себя перестать. Бывает же такое, господи. Бывает же настолько красиво и правильно, что хочется поближе подойти и рассмотреть повнимательнее. И потрогать тоже хочется. Особенно вон там, где плечо переходит в руку. И еще где ребра. От яремной впадины по груди вниз провести, по рельефному животу погладить, кончиками пальцев коснуться гребня подвздошной кости и татуировки, что рядом с ней. — Сбежал? — А? — Я говорю, сбежал? — Кто? — Краб. — Би, скинув брюки на песок, движется вперед, перешагивая. Цепляет большими пальцами кромку боксеров, и Цзянь ловит себя на том, что, облизывая губы, так и завис с прижатым к уголку рта кончиком языка. Смотрит на эти пальцы и черную ткань на смуглой коже. Смотрит и не дышит. В голове колотится настойчивое, безумное: покажи. Покажи, покажи, покажи. Би, поправив белье, ерошит волосы на макушке, и Цзянь, следя за его руками, поднимает глаза выше. Сталкивается взглядами, вспыхивает, отворачивая лицо в сторону, долго таращится на причудливую витую ракушку. Ситуация из разряда: срочно исправить. Сказать что-нибудь. Например, что лес за спиной у Би очень красивый. Такое что-нибудь, нейтральное и припизднутое, лишь бы не так стыдно. — Цзянь? — Че? — получается хрипло и придушенно. Не нейтрально ни разу, зато с припизднутостью на отлично справился. — Краб где? — Ушел. Туда, домой. — Цзянь неопределенно махнув рукой, спиной поворачивается. Бултыхает ногой в воде, делая вид, что старательно что-то ищет. Едва успевает себя одернуть, чтобы не спросить на хрена он разделся. Пляж же. Вот и разделся, как любой нормальный человек. Стоило еще там, в замке, пока ураганом несся вниз, в свою комнату за полотенцами, подумать о том, что на пляже нужно одежду снимать. И ему вот тоже нужно. Цзянь дергает рубашку вниз, жмурится. Хочется грязно и красочно выругаться. Би, проходя мимо, разворачивается, идет спиной вперед, указывая в направлении небольшого песчаного островка, сформированного отливом: — Иди сюда. Хочешь, покажу кое-что? — Ага, — соглашается Цзянь. Неожиданно для самого себя срывается в тихий нервозный смех, — покажи. Следом за Би идет, уставившись на воду: сил изучать его голую спину нет никаких. Там и в одежде было понятно, как оно без одежды выглядит. А тут вон ракушки, крабы, водоросль какая-то мелкая плавает. — Сюда становись, — Би, остановившись в центре островка, указывает на песок у ног, — видишь? Цзянь видит: все вокруг испещрено углублениями, как если бы в песок ткнули тонкой палочкой. Или как если бы туда зарылись. Смущение разом сменяется любопытством. — Там живет кто-то? — Живет, — подтверждает Би. — Смотри: ставишь ногу рядом с отверстием и плавно нажимаешь пальцами. Только сильно. И не пугайся, ладно? Цзянь, не решаясь, закусывает губу. Смотрит в глаза, убеждаясь: точно не пугаться? Отчетливо видит: точно. Там, в этих глазах, вообще ничего страшного нет. Там вдруг целый мир, кусочком которого с ним хотят поделиться и с нетерпением реакции ждут. — Ладно. Пальцы утопают в сыром песке, Цзянь давит сильнее, внимательно глядя под ноги, и взвизгивает от неожиданности, когда из песка резко вылетает что-то крошечное и блестящее. Пролетает метра два над островком, сверкнув в последних лучах солнца и падает у самой кромки воды. — Это что? — Цзянь несется к этой блестяшке, не отводя глаз: мелкая, не потерять бы из виду. Наклоняется, поднимая с песка конусообразную раковину, маленькую, чуть крупнее подушечки пальца и покрытую слоем зеркального серебра, вертит в руках. С удивлением спрашивает: — Она из чего сделана? — Она не сделана, — заговорщицким тоном сообщает Би, — она живая. Из раковины в то же мгновение, будто в подтверждение его слов, резко высовываются лапки. Или ножки. Тонкие и розовые. Четыре или шесть — Цзянь не успевает рассмотреть: лапки цепко обхватывают палец, а Цзянь визжит так, что у самого уши закладывает, и отбрасывает ракушку в сторону, тряся рукой и подпрыгивая на месте. Рядом заливается хохотом Би. Кто бы подумать мог, что он так ржать умеет: пополам сгибается, опираясь руками в колени, вытягивает вперед одну руку с раскрытой ладонью: — Извини. Извини, я просто не думал, что ты настолько... — не сдержавшись, снова со смеху покатывается, опуская голову. — Это санкер, Цзянь. Моллюск такой. Они безвредные. И красивые. — Это подло, — беззлобно отзывается Цзянь, отворачивается, покусывая ноготь и стараясь сдержать смех. Безуспешно, разумеется: смех после испуга — самый приставучий, если уж появится, никуда не денется, так и будет бурлить в груди и горле и рваться наружу даже там, где повода для него никакого. — Раздевайся, — отходя в сторону, говорит Би, — я тебя вон там, дальше подожду. Там поглубже. Поплавать вряд ли получится, тут сейчас до поплавать идти и идти, но полежать в воде — вполне. — Хорошо. К берегу Цзянь идет, на ходу расстегивая рубашку. Рассматривает такое удивительное, такое живое морское дно, с теплым трепетом в груди понимает: а ведь и правда — хорошо. С ним отчего-то хорошо так, что разом забывается, как вообще здесь оказался и почему продолжает оставаться. С ним отчего-то хорошо так, что это пугает до одури. От одежды Цзянь избавляется, стоя лицом к лесу. Стаскивает с себя шмотки, краснея и мысленно ругаясь с самим собой. Может, он и не смотрит. А если и смотрит, что такого-то? Пляж. Купаться. Одежду снять. Правильно все. Говорит себе: нехер себя чувствовать как нежная девственница накануне брачной ночи. Ты ж не девственница. Ты девственник. Мужик. Вот и веди себя как мужик. Оборачивается, смотрит на бредущего вдалеке Би: тот, отойдя подальше, опускается в воду, так и не повернувшись к Цзяню, ложится на спину, упираясь локтями в песок — теперь только белоснежная макушка видна и согнутое колено. И никуда он не смотрит. И не собирается он смотреть. Лежит себе, уставившись туда, где вода сливается с небом, будто специально предоставляя возможность спокойно со спины подойти и не светить румянцем на щеках. Цзянь аккуратно поправляет трусы. Свои, к счастью, которые в комнате нашлись, которые, еще к большему счастью, хватило ума надеть перед этим пляжным загулом, а не потащиться в штанах, надетых на голое тело. Поправляет то, что под ними, сжав зубы и стараясь не замечать, как от прикосновения собственных пальцев по всему телу разливается теплое, тягучее возбуждение. Убеждает себя, что в воде пройдет. Убеждает себя, что не на него. Внутренний голос тут же противно уточняет: бля, а на кого? Оглянись, чувак. Здесь он и крабы. Если это на краба, то у тебя пиздец какие серьезные проблемы. К Би Цзянь идет быстрым шагом — не оборачивайся, не оборачивайся, — в воду опускается заранее, метрах в двух от него. Мелко. Чуть выше колена. Но если лечь на живот... Если лечь на живот, можно просто подползти, отталкиваясь руками от дна. Подползти и, оказавшись лицом к лицу, как ни в чем не бывало улыбнуться: — Теплая. Подцепить пальцами плоскую ракушку, упереться локтями в песок и рассматривать. Отвлечься на линию чужой шеи и острый кадык, когда Би запрокидывает голову, чтобы намочить волосы, и снова на ракушку уставиться. Со стороны берега доносится переливчатое пение лесной птицы, Цзянь всматривается туда, находя за лесом очертания замка. Трет лицо ладонями, остужая горящую кожу. — Мы люк на крышу открытым оставили. — Ага, — беспечно отзывается Би. — Потом. Какое-то время они лежат молча. Цзянь, вытянувшись так, чтобы вода покрывала до самой шеи, лениво бултыхает ногой, собирает песок в горсть, пропуская между пальцами, снова залипает на шрам. — Все-таки, это странно. — Что? Цзянь приподнимает руку над водой. — Может, из-за жары? На мне никогда ничего так быстро не заживало. Разве что в детстве. Знаешь, я сегодня как раз вспомнил один случай. Мне года четыре было, и я во время купания крутился на заднице в ванной. Мама куда-то отошла на минуту, а я докрутился до того, что приложился башкой о бортик и рассек бровь. Кровища рекой лилась, просто хлестала. Мама, когда меня увидела, чуть в обморок не грохнулась. Сгребла и потащила в больницу, чтобы зашить. — Би, с интересом слушая, поворачивается на бок, и Цзянь, кивнув, продолжает: — А когда мы туда приехали, врач меня осмотрел и сказал, что нужно было сразу после травмы приезжать, а не через сутки. А мы и приехали сразу, полчаса максимум прошло. И зажило оно за несколько дней, хотя шрам остался. Вот тут, видишь? Цзянь, забывшись, подается ближе, вытягивает шею, чтобы Би мог рассмотреть получше. И перестает дышать, когда тот осторожно прикасается к виску. — Вижу. Красиво. Би смотрит, не отрываясь. Би гладит кончиком пальца по брови, трогает скулу. Тоже не дышит. И руки у него теплые. Руки у него такие, что хочется вперед податься рывком и к этой ладони всей щекой прижаться. Руки у него такие, что глаза сами собой закрываются, и в голове ни одной мысли. В голове совсем пусто, и все, чего хочется, — больше. Еще, прямо сейчас — больше. На губах чужое дыхание, едва уловимое, легкое, и Цзянь жмурится крепче: да. — Нам вернуться нужно. Темнеет. — Би, со всплеском поднявшись на ноги, идет в противоположном берегу направлении. — Я сейчас, проплыву немного и догоню. Одевайся пока, хорошо? — Да, — соглашается Цзянь. Выжидает с полминуты, а потом, зажав пальцами нос, падает лицом в воду. Выдыхает ртом, чувствуя, как пузыри воздуха щекочут кожу, и обещает себе, что, когда Би вернется, он будет по-прежнему лежать вот так, башкой в воду. Мертвый.