ah shit, am I a winner yet?

      Финн не любил это всё; он хотел отказаться, но Ноа уговаривал очень долго, очень упорно, вися на телефоне по полчаса, записывая голосовые по штук двадцать на дню и заваливая сообщениями почту. Согласиться было вынужденной мерой, это было отступлением, и Финн сделал то, что посчитал нужным, потому что знать, что будет дальше делать Шнапп, он не хотел.       Он согласился недели две назад, но так и не приехал, а Ноа особо не настаивал — получил согласие и теперь остыл в своём напоре. Они оба были заняты для подобных пустяков, как запись общего видео для канала. Они оба смогли выделить время лишь спустя месяц, а может и полтора. Финн просто лежал на кровати в своей съёмной квартире в Лос-Анджелесе, смотрел в потолок и думал о том, что у него, наконец, свободный день. И, наверное, он забыл бы о том, что Ноа когда-то с безумным рвением выторговывал у него пару часов на запись видео, если бы тот не выложил в историю пост о своём вкуснейшем завтраке из паэльи и апельсинового сока. Кто вообще ест паэлью на завтрак?       Это напомнило, и Финн написал, что свободен, особо не ожидая какого-либо ответа. Вот только тот, который он получил, его немного удивил: «для чего?»       Наверное, он мог бы рассмеяться, но вместо этого нахмурился и деликатно напомнил, отчего Ноа поспешно с сообщений перешёл на звонок и уже в динамик телефона по новой уговаривал уже согласившегося Финна приехать к нему.       Именно так Вулфард и оказался здесь; сидящим перед камерой, со щеками, болящими уже от улыбок, с чуть севшим голосом от смеха и с гиперактивным Ноа под правым боком. У него болела левая рука, потому что приходилось опираться на неё постоянно, болела голова и слезились глаза от яркого света и совсем немного сушило горло, но ему было весело, ему правда было весело, потому что у Ноа получалось поддерживать его ухабистое настроение на уровне, где весь этот негатив стирался.       Они отвечали на вопросы и благоразумно игнорировали те, что касались их личной жизни. Тех было много, и Ноа приходилось даже замолкать на мгновение, чтобы отыскать среди шипперских визгов и слишком уж настойчивых вопросов про Джека что-то нейтральное, что-то о сериале или будущих проектах, что-то глупое настолько, чтобы вызвать смех. И он находил; Финн не знал, как, но он находил вопросы про воспоминания о первом танце или о том, нравятся им кабачки или баклажаны. Самые нелепые вопросы. А ещё он находил задания и соглашался их выполнять; он, словно выработав какой-то навык, пропускал просьбы о поцелуях, за которые цеплялся взгляд Финна, и находил глупые задания в виде «поменяйтесь одеждой» или «спойте дуэтом какую-нибудь из песен Тэйлор Свифт». С первым проблем не возникло — на улице тепло не было, и поменяться толстовками не составило труда, хоть и худи Ноа оказалась на пару размеров меньше и рукава едва прикрывали запястье. Финн ощущал себя некомфортно, в отличие от Шнаппа, уютно устроившегося в его толстовке, словно в гнезде, и первые несколько минут Вулфард отдергивал то ворот, то манжеты, но вскоре, обёрнутый в аромат одеколона Ноа, смирился и уже был вынужден подпевать в обещанном дуэте.       А потом появилось это задание с маркёрами и разрисованными лицами и все абсолютно покатилось к чертям. Шнапп нёс какую-то забавную чепуху про то, что у него есть правило, где усы Гитлера строго настрого запрещено рисовать, и Финн его слушает, — конечно, он его слушает, склоняясь к нему с маркёром в руках, думая как раз о том, чтобы нарисовать эти гитлеровские усы, когда тот ловко уворачивается. Не настолько ловко, конечно, потому что Финн прочерчивает на его щеке чёрную полосу, но всё же удачно, потому что запретные усы так и не оказались на его лице.       — Как насчёт французских?       — Разве не они были в прошлый раз?       — Я знаю, какие нужны, дай мне.       Финн вновь тянется вперед за маркёром, который из его пальцев успел вытянуть Шнапп, и думает о тех самых усах, которые носят маньяки в старых фильмах ужасов, но в последний момент передумывает, вдруг вспоминая, что есть такое удивительное количество разнообразных вариантов. Усы как у Честера Артура, 21 президента США, идущие бакенбардами вниз и сливающиеся с тонкой линией усов — такие вряд ли пойдут Ноа, уж точно не начирканные маркёром. А может что-то из других стран? Удлиненные усы владельца персидского ночного клуба — самое то, и Финн усмехается себе под нос, за ворот собственной толстовки тянет к себе Шнаппа и игриво бровями двигает, предупреждая.       Тот брыкается, гогочет громко, но все-таки сдаётся, ловко прижатый Вулфардом к полу.       Финн не вырисовывает старательно — это просто забава, а не урок художественного искусства, но получившиеся формой подковы усы и впрямь выглядят забавно и экзотично, куда забавнее всего того, что Финн мог бы придумать.       — Твоя очередь.       — Я, пожалуй, воздержусь. Что там за следующий вопрос?       Финн отворачивается, когда замечает, ощущает скорее, как Ноа слабо крутит запястьем. Он и не заметил, когда успел сжать его в своих пальцах, как и не понимает сейчас, почему продолжает держать, уже заметив, что Шнапп надеется на освобождение.       — Извини.       — Пустяки.       Они неловкие; они настолько неловкие, что у Финна начинают гореть щеки и тянуть в груди что-то, и чертова рука не разжимается, будто там все суставы заржавели, и их нужно смазать. И Ноа смотрит так, словно раздумывает над чем-то, словно сейчас обвинит в чём-то, в чём Финн не хочет, чтобы его обвиняли.       Тот не обвиняет, и руку больше не вырывает, и вперёд подаётся, и губами прижимается, и целует внезапно и порывисто. У Финна в голове, кажется, сердце отстукивает, а мысли только о том, что сейчас эти чертовы усы и на нем будут, если он ответит. Если он решится приоткрыть рот и углубить поцелуй, они оба будут в чёрных разводах.       Руку удаётся разжать, чтобы поднести её выше к лицу Ноа и коснуться шеи, чтобы притянуть того чуть ближе и ощутить, как тот подаётся вперёд, опираясь ладонями на его, Финна, колени. Кажется, они целуются целую вечность, кажется, они урывками вдыхают воздух между поцелуями и, наверное, им стоит остановиться, потому что это необходимо делать, верно? Останавливаться? Финн не уверен; обычно где-то сзади кричат: «стоп, снято!», но здесь никто не кричит, здесь его просто продолжает целовать Ноа, а он продолжает отвечать на поцелуи так, словно хотел этого давно. Финн не уверен, что хотел — он не задумывался, потому что задумываться обычно опасно, потому что, если задумается хоть раз, ему этого не забудут, его этим будут преследовать. И потому он сейчас цепляется так бездумно за свою толстовку, натянутую на Ноа, словно его упряжку, наконец, немного ослабили, дали задышать свободно какие-то минут десять.       А потом Ноа отстраняется, глаза упирает в пол и бормочет тихое:       — Я сотру это из видео, так что…       — Ага.       Сердце так и продолжает отбивать дробь в горле, между лопаток, внизу живота, по всему телу, что Финну почти физически больно, а пальцы внезапно, которые касались щёк Ноа, его шеи, кажутся такими холодными, замёрзшими, что Финн хочет спрятать их в рукава толстовки, но та мала, та пахнёт Шнаппом.       — Извини.       — Нормально.       Пожимает плечами Финн и, наконец, глядит на Ноа, который заламывает домиком брови и смеётся.       — Не за поцелуй извини, дубина, за маркёр. Ты теперь весь чёрный.       Его смех словно маленькие льдинки — острый, но красивый, заразительный, и Финн тоже смеётся, внезапно расслабляясь, потому что Ноа за поцелуй не извиняется, потому что он тянется ладонью к лицу Финна, и Вулфард запоздало замечает в его руках маркёр.       — Я же сказал, твоя очередь.