ОБОБЩЕСТВЛЕНИЕ ПО МАРКСУ ИЛИ ПОЧЕМУ НЕ НАДО БЫЛО ИСКЛЮЧАТЬ НОВИК ИЗ-ЗА ШУТКИ

      Где-то на просторах Рунета, где-то на просторах сети Вконтакте, где-то на стороне левых коммунистических пабликов произошло данное событие…       Существует, значит, беседа одна. И название данной беседы — «Партия Ленина». Как можно судить по названию, в данной беседе сидят все левые. Чем они занимаются? Да обычной рутинной: рвут либерах, обсуждают, Сталин или Троцкий, иногда флудят.        Ох, точно, насчет этого.        Помимо обычных участников беседы, в данной переписке существовал и сам создатель, которого величали генсеком. И имя ему — Дмитрий Калибров. Дмитрий был… Своеобразной личностью. Он вел паблик во Вконтакте, просвещал людей, следил за порядком и выдавал предупреждения, именуемые в простонародье «! пред"-ами. Он очень не любил, когда в беседе появлялись бессмысленные сообщения и постирония. «Они не по теме!» — говорил он и выдавал человеку «! пред», либо вообще заносил его в бан. «Для флуда есть отдельная беседа — ГУЛАГ» — хмурил брови он и кидал туда непослушных. Но участники беседы, как ни крути и как не переписывай правила, все равно бессмысленно спамили в главной беседе постиронией и мемами. Все равно после трехдневного бана ты вернешься в эту беседу. Страх пропал у окаянных вообще. И у Дмитрия начало подкипать.        Вечно, ВЕЧНО они не слушали его. Он много раз их предупреждал, много раз тыкал пролетариев в правила беседы, много раз повторял: «Товарищи, прекратите флудить!». Но никто его не слушал. С каждым разом, как только он уходил, в беседе начинались «волнения» мемов. Люди не обсуждали какие-то важные темы, люди не хотели учится дискуссиям, участники беседы ПРОСТО забивали на правила огромный русский хуй. Мемы кидали как и новые, так и старые участники, которые уже должны были знать эти правила наизусть. Но людям было плевать. А зря.       Чаще и чаще Дмитрий печалился. Сколько бы модеров он не нанимал, сколько бы он не вдалбливал этому Эльнару и Эльдару то, что «постирония разрешена с 22:00 до 08:00», все бестолку. Загоны начали преследовать Дмитрия, он начал наплевательски относится к своей должности генсека беседы. Ну, а что, они не слушают, им все равно плевать. Даже олдам.       Но был в беседе один человек, которого все участники, от мала до велика, кличали Иисусом. Тот, кто всегда приведет аргументы, или, как говорил сам данный человек, «пруфы». Тот, кто всегда порвет либераху и опустит самого эгоистичного эгоиста на дно. Да-да, при таком описании у каждого участника беседы возникает в голове лишь один человек, лишь один образ. Речь идет о Вадиме Лукашевиче — об одном из самых старых участников беседы, об одном из самых умных и харизматичных людей Партии. Его фразы искусстно вошли в обиход у однопартийцев, а главной чертой Вадима стала его коронная цитата — «А где пруфы?». Когда у либерала или прочих дискуссионных противников Лукашевича заканчивались аргументы или эти же самые аргументы основывались ни на чем, то эта коронная фразочка разбивала оппонента в пух и прах, а вся беседа хлопала Вадиму и кричала ему «Ух, бля, Вадим, красава, все по фактам, хуле!»

***

      Но однажды произошло то, чего следовало бы ожидать, но никто не ожидал. Калибров ушел.       Он развернулся и ушел. Он устал во время очередного флуда что-то объяснять людям, что-то им говорить, снова писать команду «! правила» боту. Он устал и сложил свои полномочия генсека. Дмитрий, несмотря на крики пролетариев, понявших их ошибку, сделал поворот на сто восемьдесят градусов через плечо и пошел вон. Ему надоело, хватит, он не резиновый, чтоб его терпение можно было бы тянуть.       Когда он уходил, то пришел сам Вадим. Лукашевич не обратил внимание на разъяренное состояние друга, а влился в спор, где беседа прямо-таки сралась с либералом насчёт первой же главы Карл Маркса. Быстренько раскидав своих же, Вадим начал быстро и попутно объяснять, что же в словах либерала было неправильного. А когда тот выкинул финтифлюгель наподобие «Да не прав этот ваш усатый немецкий черт!» Вадим спокойно выдал: — А где именно Маркс сделал ошибку? Пруфы? И тут не выдержал Калибров, чей уход упорно игнорировали с приходом Лукашевича. — Да пошел ты нахуй со своими пруфами, заебали вы, честное слово. И тут Калибров ушел, хлопнув в сердцах и оставив ошеломленую беседу уже с Вадимом.

***

Ближе к вечеру Калибров более-менее отошёл. Он вздохнул и встал с кровати, походил взад-вперед. Он хотел вернутся в Партию, но нужно было это ему? Его никто не будет слушать, абсолютно никто ОПЯТЬ. Зачем опять и опять на одни и те же грабли? … Или всё-таки вернутся?

***

Когда он нажал кнопку «Вернутся в беседу», счастью Партии не было предела. Люди извинялись и одновременно безумно радовались возвращению Дмитрия. Спустя некоторое время появился и Вадим. — Ух ты, кто вернулся. Здравствуй, Калибров. Дмитрий поджал губы. Лукашевич продолжал писать. — И, впредь, больше никогда не выходи отсюда, хорошо? Калибров отбил лёгкую мелодию пальцами. —Угу. Пока все общались и обсуждали очередной бред сивой кобылы, что не было особо удивительным явлением, Калиброву написал Вадим. Спустя несколько вопросов и ответов Лукашевич написал: «А что ты так грубо про пруфы ответил?» —Мгх, заколебали эти ваши пруфы. Я заебался. — Калибров откинулся на спинку стула. После, немного подумав, добавил несколько тупую шутку в диалог. —А может быть этот либерал и был в чем-то прав. Без пруфов)). На это Лукашевич не ответил, сказал лишь, что пусть они обсудят завтра это с глазу на глаз. Калибров не придал этим словам веса. Почем зря. С глазу на глаз они обсудили немногое. Да и Калибров понял, что Лукашевич пришел лишь ради одного вопроса. Про пруфы. — Ну почему ты так резко отреагировал на то, что я попросил пруфы? — Вадим изогнул бровь. Он явно был не очень доволен ситуацией, но он держал себя в руках. — Зачем ты вышел? — А что я был должен сделать? — Калибров повернулся к Лукашевичу. Голос Дмитрия предательски дрожал, он еле скрывал бурю негодования и злобы. — Эта беседа — ад по всем фронтам, я им слово — они мне десять. Я им замечание — они мне сто мемов в ответ. Как, я спрашиваю, КАК мне с этим работать?! Я устал, понимаешь, я УСТАЛ. — Гхм, я понимаю, но ты так и не ответил на мой вопрос про пруфы… — Да пошел ты нахуй со своими пруфами. — «рубанул» Калибров. Вадим замолчал. — Ты меня заебал с пруфами. — Дмитрий встал из-за стула и пошел к окну. Сделав небольшую паузу, при этом глядя в окно, он продолжил. — Не надо мне сейчас никаких пруфов. Лукашевич глядел в спину Калиброва. Генсек, словно почувствовав, что кто-то пялится ему в спину, тряхнул плечами и, вздохнув, сказал. — А может, Маркс вообще неправ. Может, коммунизма и не будет вообще, откуда мы знаем. В этой стране, может, уже ничего не будет: ни революций, ни восстаний. Калибров опустил взгляд. — Может, анкапы действительно правы. Рыночек-то действительно порешал. Вадим вышел из оцепенения и спокойно сказал: — Я не согласен. Калибров усмехнулся и повернулся к другу. — И что с того? Будешь доказывать свою позицию? Лукашевич подошел к Дмитрию и презрительно посмотрел ему в глаза и вынул руки из карманов. — Да, докажу, приведу аргументы и разъебу. — Ахаха, ну попробуй, левый. Хотя, какой ты коммунист, ты анприм. — саркастично ответил Дмитрий и ухмыльнулся. Вадима странно передернуло.Он посмотрел на Калиброва каким-то пустым взглядом. — А вот докажу… Внезапно Лукашевич схватил запястья Дмитрия, развернул того и повалил на кровать Калиброва, заведя запястья того над головой. Дмитрий потерял дар речи. Он пытался что-то промямлить, но Лукашевич «усмирил» его уверенным взглядом. — Я отвергаю любые идеологии, — повел усами Вадим и повернул Калиброва на живот — Я, в первую очередь, коммунист… — М-может быть, — начал было Дмитрий.- Мы все же примем какой-нибудь компромисс? — Я раскритикую любую позицию, — Вадим наклонился и странным жестом провел ладонью по бедрам Калиброва, от чего тот взглотнул. — Мне не нужны компромиссы. Мне нужны пруфы. Калибров вырвался и попытался выпрыгнуть из хватки Лукашевича, но тот ловким движением снова подмял Дмитрия под себя и прижал сверху. — Во-первых, — начал расстегивать рубашку Калиброва Вадим. При этом он имел наиспокойнейшее лицо, как будто не генсека будет… Гхм… Обобществлять, а рвать либераху. — С чего ты решил, что у тебя есть разрешение НЕ давать мне пруфы? Ты думал, тебя это не касается? Ох, тебя это еще КАК касается… — Вадим, не надо! Я же просто был…- Калибров пытался вырваться, но на рывок уже не было сил, да и к тому же сверху надавил Лукашевич. Калибров впервые жалел, что ему было лень дать пруфы. — Я-я был же в ненастроении! Д-да и к тому же.- Калибров запаниковал и густо покраснел, когда Вадим расстегнул ему рубашку и нежно провел ладонью от груди до живота Дмитрия, а потом нагнулся к шее. — ТЫ ЖЕ НЕ ТОГО-! Вадим замер. — Что не того?.. — Ты же не… П-педик? — Калибров уперся ладонями в грудь Лукашевича, чтобы хоть как-то того сдержать. — Я не пидарас, я просто хочу пруфов. — Лукашевич все же наклонился к шее Калиброва и аккуратно спустился к ключицам, от чего генсек покраснел и стал действительно похож на флаг СССР. — И раз ты не дал пруфов, то я дам их сам. Двойственный характер заключающегося в товарах труда, Карл Маркс, Глава Первая, пункт Второй. Руки Вадима соскользнули к ремню Генсека. Калибров, почувствовав это, попытался снова вырваться, но безуспешно. Пальцы Лукашевича ловко расстегнули застежку ремня и быстро начали его снимать. Калибров с новой силой попытался вырваться, но Вадим его прижал сильнее. Прижав того, Лукашевич губами прислонился к горячей шее Калиброва и начал покрывать её поцелуями. Дмитрий ужасно сильно покраснел и закусил губу, чтобы не вырвался стон. Какого черта… — Первоначально товар предстал перед нами как нечто двойственное: как потребительная стоимость и меновая стоимость. — начал шепотом пересказ Вадим, наклонившись к уху Дмитрия. Калибров от лакового шепота над ухом покраснел вдвойне. Руки Лукашевича медленно расстегивали ширинку штанов Дмитрия, медленно спускаясь к возбужденному месту. — Впоследствии обнаружилось, что и труд, поскольку он выражен в стоимости, уже не имеет тех признаков, которые принадлежат ему как созидателю потребительных стоимостей. Эта двойственная природа содержащегося в товаре труда впервые критически доказана Марксом. — Лукашевич после этих слов мягко поцеловал Калиброва в разгоряченную щеку, своими руками он уже добрался до желаемого… — МГАХ~! — вскрикнул Генсек, когда «Пруфович» докоснулся до паха. Калибров ужасно напрягся и сжал губу с ещё большей силой, ибо ему стало стыдно за стон. Дмитрий сжал простынь в кулак, пытаясь как-то успокоится. Вадим слегка выпрямился. — Гхм. — сказал Лукашевич, смотря на то, как Генсек пытается спрятать свое лицо от него. — Продолжим… Возьмём два товара, например один сюртук и 10 аршин холста. Пусть стоимость первого вдвое больше стоимости последних, так что если 10 аршин холста = w, то сюртук = 2 w. — Вадим после данных вызубренных строк начал водить своей рукой вверх-вниз по возбужденному органу Калиброва, из-за чего тот начал хрипло постанывать в подушку, изо всех сил стараясь сдерживаться. Вадим продолжал. — Сюртук есть потребительная стоимость, удовлетворяющая определённую потребность. Для того чтобы создать его, был необходим определённый род производительной деятельности. Последний определяется своей целью, характером операций, предметом, средствами и результатом. Труд, полезность которого выражается таким образом в потребительной стоимости его продукта, или в том, что продукт его является потребительной стоимостью, мы просто назовём полезным трудом. С этой точки зрения труд всегда рассматривается в связи с его полезным эффектом. Дмитрию все хуже и хуже удавалось сдерживаться. Он это понимал, и поэтому напрягся. Вадиму это не нравилось, из-за чего он наклонился к уху Калиброва и прошептал: — Расслабься. — Лукашевич дотронулся своими холодными губами до шеи разгоряченной шеи Дмитрия, из-за чего последний покрылся лёгкими мурашками. — К-какого хуя ты вообще это т-творишь? — прошипел Калибров и повернул свое лицо к Вадиму. — Доказываю…— Начал было Лукашевич, но его прервал друг. — Это НЕ доказательства. — Калибров, при очередном ласковом «поглаживающем» движении Вадима по паху, закусил губу с большим усилием, а его уши слегка покраснели. — Что-то особого сопротивления от тебя нет. — Хмыкнул Вадим и провел языком по шее Дмитрия. Ответа на данное утверждение не последовало, Лукашевич лишь услышал слабый выдох. — Продолжаю. — Как бы предупредил Лукашевич Калиброва. —Как сюртук и холст — качественно различные потребительные стоимости, точно так же качественно различны между собой и обусловливающие их бытие работы: портняжничество и ткачество. Если бы эти вещи не были качественно различными потребительными стоимостями и, следовательно, продуктами качественно различных видов полезного труда, то они вообще не могли бы противостоять друг другу как товары. Сюртук не обменивают на сюртук, данную потребительную стоимость на ту же самую потребительную стоимость. После данной реплики Вадим расстегнул свою ширинку, и, хмыкнув, уже хотел было начать, но тут его остановил Дмитрий. — В-Вадим, я…— Голос Калиброва был не таким, как обычно, уверенным. Некоторые слова он произносит очень тихо. — Я не готов… Да и все же- — Всё ты готов, — бросил ему Вадим. — К таким аргументам, Калибров, ты готов. Лукашевич провел рукой по спине Калиброва, слегка прищурился и проговорил:"Начнем». С этими словами он резко вошёл в Калиброва. — АГМХ! — вскрикнул Калибров, на глазах выступили слёзы. Резкий толчок был больным для Дмитрия, а телом овладели странные чувства. Одно, конечно же, было неприязнь к ситуации, а другое было каким-то… Странным. Вадим остановился и, смутившись, проговорил: — Гхм, извини, я забыл, то это твой первый… — С-сукин ты сын…— шумно выдохнул Калибров и уткнулся носом в подушку, пытаясь успокоиться и закусывая губы, чтобы его стоны уж точно не вырывались. — Ты об этом пожа- — Я буду аккуратен. — сказал Вадим, погладив бедра Дмитрия. Снова наклонившись к уху Калиброва, он прошептал. — Я всегда сдерживаю обещания. Калибров что-то шикнул в ответ, но Лукашевич не расслышал. — В совокупности разнородных потребительных стоимостей, или товарных тел, проявляется совокупность полезных работ, столь же, разделяющихся на столько же различных родов, видов, семейств, подвидов и разновидностей, одним словом — проявляется общественное разделение труда. — Продолжил Вадим, снова войдя в Калиброва, но не так резко. Генсек тихо, но смущенно выдохнул.— Оно составляет условие существования товарного производства, хотя товарное производство, наоборот, не является условием существования общественного разделения труда. В древне-идийской общине труд общественно разделен, но продукты его не становятся товарами. Или возьмем более близкий пример: на каждой фабрике труд систематически разделен, по это разделение осуществляется не таким способом, что рабочие обмениваются продуктами своего индивидуального труда. — Лукашевич провел рукой по груди Калиброва, из-за чего тот прогнулся, слегка выдавив из себя тихий стон. Вадим смекнул, что любое прикосновение Лукашевича будет смущать Дмитрия, да и не только. «Вот и козырь в рукаве, » подумал «Пруфович», «Вот и, Кхм, аргумент на его будущие вопросы». Поглаживая Калиброва, Вадим продолжал. — Только продукты самостоятельных, друг от друга не зависимых частных работ противостоят один другому как товары. — Мгх~— тихо «ответил» Дмитрий, выгнувшись и прижавшись к Лукашевичу. Вадим ухмыльнулся, ибо понял, что Генсек начинает входить во вкус. Лукашевич набирал темп. — Итак, в потребительной стоимости каждого товара содержится определенная целесообразная производительная деятельность, или полезный труд. Потребительные стоимости не могут противостоять друг другу как товары, если в них не содержатся качественно различные виды полезного труда. В обществе, продукты которого, как общее правило, принимают форму товаров, то есть в обществе товаропроизводителей, это качественное различие видов полезного труда, которые здесь выполняются независимо друг от друга, как частное дело самостоятельных производителей, развивается в многочленную систему, в общественное разделение труда. — продолжал Вадим. Калибров немного громче начал постанывать, постепенно привыкая к ритму Лукашевича. «Как, кхм, мило» — подумал про себя Вадим. — «Всего-то ничего доказал, а он уже…» — Кхм, Вадим…— тихо сказал Дмитрий. — Не надо… — Для сюртука, впрочем, безразлично, кто его носит, сам ли портной или заказчик портного. — Не обратив внимание на просьбу Калиброва, продолжил Лукашевич. — В обоих случаях он функционирует как потребительная стоимость. Столь же мало меняет отношение между сюртуком и производящим его трудом тот факт, что портняжный труд становится особой профессией, самостоятельным звеном общественного разделения труда. Там, где это вынуждалось потребностью в одежде, человек портняжил целые тысячелетия, прежде чем из человека сделался портной. Но сюртук, холст и вообще всякий элемент вещественного богатства, который мы не находим в природе в готовом виде, всегда должен создаваться при посредстве специальной, целесообразной производительной деятельности, приспособляющей различные вещества природы к определенным человеческим потребностям. — Калибров закрыл рот рукой, чтобы из последних сил сдержать свои стоны. Вадим нагнулся к Дмитрию. — Следовательно, труд как созидатель потребительных стоимостей, как полезный труд, есть не зависимое от всяких общественных форм условие существования людей, вечная естественная необходимость: без него не был бы возможен обмен веществ между человеком и природой, то есть не была бы возможна сама человеческая жизнь. — В-Вадим, я…— Начал было Калибров, но тут Лукашевич сделал толчок и вместо слов вырвалось громкое.— МГАХ~! —Дмитрий поджал губы. — Вадим, п-прекращай это… Я понял. — Ох, Калибров, — Вадим одним ловким движением перевернул Дмитрия на спину. — Я только начал доказывать свою позицию. — Я её понял и знаю… — Нет, Дима, не знаешь, — С этими словами Лукашевич вошёл в Калиброва вновь, из-за чего тот со стоном откинул свою голову назад, пылая щеками. — Ты не выслушал мои аргументы до конца. Вадим продолжил. — Потребительные стоимости: сюртук, холст и так далее, одним словом товарные тела, представляют собой соединение двух элементов — вещества природы и труда. За вычетом суммы всех различных полезных видов труда, заключающихся в сюртуке, холсте и так далее., всегда остается известный материальный субстрат, который существует от природы, без всякого содействия человека. Лукашевич наклонился к лицу Дмитрия. Тот лишь начал отводить свой взгляд от Вадима, но на это «Пруфович» мягко взял подбородок Калиброва и вовлек того в поцелуй. Он чувствовал горячие щеки Генсека, его неровное дыхание, его дрожащее от новых ощущений тело. Разорвав поцелуй, Лукашевич посмотрел в удивлённые глаза Калиброва и прошептал: " Ты мне очень мил, Калибров, очень мил.» Вадим опустился к горячей шее Дмитрия и, закрыв глаза и прислонившись губами к шее, сказал: — Человек в процессе производства может действовать лишь так, как действует сама природа, то есть может изменять лишь формы веществ. Более того. В самом этом труде формирования он постоянно опирается на содействие сил природы. Следовательно, труд не единственный источник производимых им потребительных стоимостей, вещественного богатства. Труд есть отец богатства, как говорит Уильям Петти, земля — его мать. — Э-это конец главы…— пролепетал Калибров, надеясь на конец всего ЭТОГО. — Нет, Дима, у нас ещё столько интересных глав впереди. — Вадим провел рукой по бёдрам Калиброва. — Я ещё не всё доказал, нужно больше пруфов. — Мгх~— Простонал Дмитрий, поняв, что он так просто не отвертится…

***

      Оба, шумно выдохнув, упали на кровать. Калибров не мог поверить, что это произошло вообще. Проведя тыльной стороной ладони по горячему лбу, он сказал: — Я тебя ненавижу. Вадим, непонимающе выдохнув, повернул голову к Дмитрию. — Хм? — Зачем ты это сделал? — Калибров, смотря в потолок, спрашивал Вадима. — И что теперь? — Ну, ты бы по-другому не выслушал бы. — усмехнулся Лукашевич. Ответа Калиброва не последовало, Дмитрий вскипал. — Не выслушал бы?! — Дмитрий со злобой бросил язвительный вопрос в сторону Вадима. — Да ты, сука, серьезно! Лукашевич хотел дотронутся до плеча Калиброва, но тот резко отвернулся от него на другой бок, к окну. Вадим при свете луны видел, как «дымился» Калибров, как опускались его бока при каждом шумном выдохе и вдохе. — Как бы вы меня все заебали…— Буквально рычал Калибров. — Все это настопиздило. Окружение, эта ебучая жизнь, беседа с группой. Нахуй это мне. — Калибров… — ЗАХЛОПНИСЬ. Калибров свернулся и закрыл глаза. Вадим долго смотрел в спину Генсека, словно ожидая ответа. Но ответа не последовало. Но Лукашевич ждал. После двух минут молчания Вадим не выдержал и сказал: —Калибров. Дмитрий молчал. — Я понимаю, что скажу много пустых слов… Но ты должен понимать, что у тебя есть ответственность за беседу. И не стоит из-за этого кикать людей… Или уходить самому. Дмитрий продолжал молчать. Лукашевич пододвинулся к нему и взглянул на него. В глазах Калиброва отражался холодный свет луны. Они были пустыми. Лишь дыхание указывало на то, что Калибров жив. Вадим вздохнул и продолжил: — За что ты себя… Так? Дмитрий хмыкнул: — Тебя ебет? — и, сделав небольшую паузу, продолжил. — За дело. — Давай не надо. — Выдохнул Вадим и сделал попытку обнять Калиброва. К удивлению Лукашевича, Калибров никак на это не отреагировал. Вадим, убедившись, что Дмитрий как-то успокоился, обнял его и уткнулся носом в шею. — И, впредь, прошу, не ливай из беседы, хорошо? — пробасил Лукашевич. — Никто этого не хочет. Я, например... — Расскажи что-нибудь. Вадим замер. Слова Калиброва прорвали ночную тишину и ход его мыслей. Лукашевич переспросил. — Просто расскажи что-нибудь, — ответил Калибров. — послушать хочу. Ленина, например. — Гхм...— Вадим был удивлен данной просьбе, но виду не подал. — Империализм, как высшая стадия капитализма? — Пойдет, — ответил Калибров. — Валяй. Вадим вздохнул и зарылся в волосы Дмитрия. Почувствовав, что дыхание Калиброва спокойное, он начал свой рассказ. —За последние 15-20 лет, особенно после испано-американской (1898) и англо-бурской (1899-1902) войны, экономическая, а также политическая литература старого и нового света всё чаще и чаще останавливается на понятии «империализм» для характеристики переживаемой нами эпохи... Калибров закрыл глаза.