В час грусти и печали

Я просыпаюсь в холодном поту, не издавая ни звука. Я научился не кричать от кошмаров — после Лас-Вегаса меня успокаивать всё равно было некому. Сердце колотится в глотке, кажется, царапает гланды, в животе тугим узлом стянулся страх. Мне трудно дышать. Я тихо сглатываю, бросая короткий взгляд на ночной Антверпен, который смотрит в ответ своими огнями-глазами в окно нашей, точнее, Бориса, квартирки. Мне снова снился взрыв. Не было ни мамы, ни Пиппы, ни «Щегла» — лишь я и ударная волна. Я бегу от неё прочь, словно напрасно спасаюсь от природного катаклизма, воздух режет меня, как лезвия, неизвестность впереди пугает ничуть не меньше вихря сзади, но я не хочу останавливаться — боюсь больше смерти. Хочется кричать, да не получается. А у Бориса кожа соткана из лунного света. Он спит с ладонью под щекой, повернувшись ко мне тёплой спиной, и мне так хочется дотронуться до неё, поцеловать, найти успокоение где-то между острых, как крылья, лопаток и забыть на время о боли. Борис мучился от бессонницы — мне нельзя его будить. Осторожно, лишь бы не потревожить, убираю с себя тяжёлое зимнее одеяло, каким-то чудом встаю со скрипучей кровати бесшумно и, растирая зудящие глаза, бреду на кухню. Половые доски холодные, в нашей спальне с этим справляется ковёр с замысловатыми флористическими узорами — странный, но мне отчего-то понравился. В первый день нашего переезда мы ужасно надрались бурбоном, да так, что Борис в позе эмбриона лежал на нём и водил пальцами по завиткам и цветочкам, попутно что-то бормоча про своё детство. Липкая тревога следует за мной по пятам. Я жмурюсь, когда подо мной скрипуче скулит стул, приоткрываю окно — ночь морозно выдыхает мне в лицо, забираясь ледяными пальцами за ворот футболки. Зажатая в зубах сигарета никак не хочет поддаваться, огонёк постоянно гаснет от сквозняка, и я дрожащими руками, про себя чертыхаясь, снова и снова щёлкаю зажигалкой — лишь бы Бориса не разбудить. Скрипят половицы. Разбудил всё-таки. Я делаю несколько затяжек, и дым на выдохе клубится, завивается в воздухе, совсем как стебли тех самых причудливых растений. Борис встаёт в дверном проёме, и мне не видно его глаз, на меня глядят лишь тени сотен бессонных ночей. Белый торс, помеченный татуировками, сгорбился, вокруг бедёр на честном слове болтаются мешковатые штаны — кажется, мои. Я молча смотрю на него, поджав под стул босые ноги. — Ну ты чего? — не то цедит, не то шепчет он, потирая плечи. Мотнув головой, молчу. Мне трудно унять тремор тела, и язык некстати присыхает к нёбу, когда хочу извиниться, что разбудил, поэтому я неопределённо дёргаю рукой — мол, ничего необычного, иди отдыхай. — Горе ты моё луковое, — по-русски говорит Борис, и в груди у меня вдруг щемит. Он, шумно зевая, подходит и с громким скрежетом перетаскивает себе табуретку. Фонарь с улицы бросает тусклые всполохи на его лицо, чётко обрубает скулы, линию челюсти, нос с горбинкой, подсвечивает трогательный красный след от ладони на щеке. — Раз тебе не спится, давай разговаривать, — обыденно говорит он, усаживаясь напротив меня и вытягивая длинную ногу между моих. — Иди отдыхай, — собственный голос кажется мне чужим, я кашляю, отправив недокуренную сигарету в пепельницу. — Так, вот не надо мне этого, — отрезает Борис. Он всегда был до иррационального заботливым — я считал, что он так отыгрывается на мне, потому что в своё время не получил необходимой ему любви. Да и откуда ж ей было взяться, в самом-то деле. Борис моргает, улыбается уголком рта. В Лас-Вегасе я кричал по ночам. А потом вокруг меня коконом обвивались объятия, искусанные губы шептали на ухо, как шепчут буддисты свои священные мантры, нашу собственную: «Спи, Поттер, спи». Иногда Борис пел. Неумело, хрипло, но так красиво тянул на русском про восходящее солнце, про переставших петь птиц, звёздный свет и счастье, которое обязательно нас с ним ждёт, точно-точно, Поттер, всё обязательно станет хорошо, а теперь спи, Поттер, это всего лишь я. Я засыпал. Сколько мы уже здесь, в сердце Бельгии? Кажется разное: будто бы только вчера я стоял на пороге, а будто бы вечно тут жили, и не было никакого взрыва, не было Китси, не было Пиппы. Только календарь всё врёт. Его длиннопалые ладони тянутся к моим. Он берёт мои руки, смотрит ласково, словно перед ним не я вовсе, а потрёпанный щенок, подброшенный в коробке под дверь, скрещивает ноги вокруг моей щиколотки. — Расскажи мне про колледж. — Что? — Вспомни что-нибудь, не знаю, — Борис пожимает плечами, — мы не так уж много рассказали друг другу. На ум вполне ожидаемо приходят ночи над учебником русского языка. — Этот ваш русский язык — игрушка дьявола, — говорю я, заставляя его прыснуть со смеху сразу же, — особенно эта буква уродливая, которую произнести невозможно! — «Ы» что ли? — Сразу своего признал, засранец, — ворчу в ответ на его беззвучный хохот, — а другие буквы? Аж два знака, которые своего звука не имеют! Вот и зачем это, ответь мне? — А вот чтобы американцам вроде тебя жизнь медом не казалось. Я слегка пинаю ножку его табуретки, мой собственный смех выходит очень нервным, надломанным, но это лучше, чем ничего. — Речь вообще звучит так, будто нашу записали и включили задом наперёд, да и ускорили ещё, — смотрю на его трясущиеся кудри, — прекрати смеяться, мне, между прочим, чуть табель этот русский не испортил! Его же лающий хохот чудесным образом, как в юности, вдруг разгоняет тревогу — если Борис смеётся, значит, у нас всё хорошо. Или пока что плохо, но он обязательно всё наладит. — Да брось, он красивый, — Борис возмущается, оскорблённый, — особенно песни! Ты вообще их слушал? Медленные, протяжные, тоскливые. Под такие только водку глушить. — Слушал, слушал. Включил однажды, а там что-то про дверь, провода, «привет» и счастье. Хотя мотив такой заунывный, что счастьем там и не пахнет. Борис поднимает брови, приоткрывает тронутые улыбкой губы, и лицо его принимает выражение растерянной радости. — Это очень хорошая песня. Я рад, что ты её слышал. Мы замолкаем. Он гладит большими пальцами тыльную сторону моих ладоней, его кожа стала грубее, но не потеряли нежности прикосновения, они словно оставляют на мне светящиеся, как лунный камень, мазки. Где ты был, Борис? С кем ты был? Скольких женщин, а может, мужчин, ты ими ласкал? — Я боялся, что больше никогда тебя не увижу, — вдруг срывается с моего языка. — Да? И почему же не искал, раз так боялся? Он опять хмурится и ёрзает на стуле. — Думал, что, раз уж ты не сбежал тогда вслед за мной, то не хочешь меня больше знать. Избавился от меня, и всё тут. Да, — я дёргаю плечами, — зря я так решил тогда. В каждом из нас глубокая ночь будит что-то хрустальное, хрупкое, совсем непохожее на нас днём, и это что-то преображает Бориса до неузнаваемости. Мне так непривычно на него глядеть. Он изгибает свою лунную шею с бьющейся жилкой, прячет под ресницами полные чувства жизни глаза, переносица раскалывается надвое морщинкой, когда он хмурится. Раньше я не засматривался на его внешность. Сейчас диву даюсь — откуда же взялся такой самородок? В носу вдруг щиплет, к горлу подступает комок, и я мысленно даже удивляюсь, когда слезы начинают застилать действительность. Делаю глубокий вдох через нос, шумно выдыхаю через рот — не хватало тут ещё совсем раскиснуть. — Я бы понял, если бы ты меня возненавидел, — честно признаётся Борис. Его взор буравит тёмные доски под нашими ногами. — Но этого не случилось. Обидно было — да, но тебя не винил, — попытка улыбнуться выходит жалкой и кривой, чем только ухудшает положение. Чувствую, как с нижнего века срывается горячая капля, ползёт вниз, падает на ткань штанов. И становится так горько, так досадно за своё бездействие, за клевету в сторону Бориса и в то же время — за долгие рассказы Хоби о нём. А тот лишь кивал, улыбался и пододвигал блюдце с печеньем. Наверное, поэтому-то и не удивился, когда я вдруг нагрянул к нему и рассказал, мол, помнишь… Помнил, конечно. — Да чтоб тебя, — вдруг всхлипывает сам Борис с такой отчаянной яростью, что мне позвоночник выкручивает. Он отпускает мои руки, двигается ближе и цепляется за плечи, прижимаясь лбом к моей шее, и вот я вновь — щуплый юнец в его заваленной мусором комнате, и Борис — не статный и возмужавший, а долговязый хулиган, магазинный воришка в растянутых шмотках. Вцепляюсь в его чёрные кудри пальцами и, крепко зажмурившись, целую в висок — он вздрагивает так, будто это не губы мои, а дуло пистолета. — Я ведь кроме тебя никого и никогда… — почти гневно булькает он, и это выше моих сил — становится так больно, что я закусываю губу до крови, — ни за что не любил, понимаешь? Я судорожно киваю, словно игрушка со сломанным моторчиком, а хочется ответить, что понимаю, да, ещё как, та же ерунда, представляешь! Вот именно так, как тебя — никого, никогда и ни за что. — Вот возьму и убью тебя, чтобы ты никому не достался — так я тебя люблю, — лихорадочно шепчет, как заведённый, и я всё так же угукаю в ответ. Борис поднимает лицо и вдруг впивается в мои губы, что я едва не падаю с табуретки от его рывка. Целует меня так, будто впервые достаёт до меня наконец или пытается перебить, стереть из памяти сказанное по слабости, а я подставляюсь навстречу, как слепой детёныш, отдаюсь в его сильные ладони. И так странно мне — от поцелуев не чувствуется жара внизу живота, не пляшут искры на кончиках пальцев, не становится горячо, как это бывает обычно, а в груди будто что-то смыкается в очередной раз, снова и снова находится нужный недостающий паззл, и это сразу и вселенское откровение, и энигма, и простая, как дважды два, истина. Я люблю, всегда любил. Вот и вся истина. Руки сами обхватывают его, притягивают поближе, Борис жмётся вплотную, будто пытается во мне потеряться, исчезнуть, раствориться, как лунный свет растворяется на голубом рассветном небосводе. Я не вижу ничего то ли из-за того, что очки остались на прикроватной тумбочке, то ли из-за влажной пелены. Мы так и сидим, обнявшись, как жертвы, единственные выжившие после чудовищного катаклизма, среди обломков прежней жизни, пока вокруг нас почти наяву оседает пыль, воют сирены, распиливая черепную коробку ножовкой — неторопливо и упорно. Чужие слёзы жгутся на ключицах. Борис шумно вздыхает вдруг, отпускает меня, поспешно растирая пальцами глаза. Ему всё ещё иногда стыдно показывать мне слабую сторону, он отвык. Как и я, конечно же. За окном вдруг как зажужжит фонарь, защёлкает, хлопнет и погаснет, оставляя для нас единственным источником света зимнюю Луну. Это его отрезвляет. — Пошли, надо спать, а то свихнёмся когда-нибудь, — он громко хлюпает носом, поднимается на закоченевших ногах и тянет меня за собой. Наше ложе успевает остыть, и я забираюсь под одеяло, поджимая пальцы на ногах, пока Борис греет руки над маленьким несуразным обогревателем, потом следом заползает под одеяло, привычно пиная меня ледяными ступнями. Он смотрит в окно. Через стекло на нас уставился бледный шар, отражённый солнечный свет целует лицо своего человеческого сына, смягчая острые черты.

Они дали мне арабское имя – Бадр-аль-Дин. Бадр значит “луна”, что-то там про луну и верность.

— Спой мне, — прошу я, чувствуя, как щёки наливаются кровью. Как маленький, ей-богу. — Чего? — Борис, кажется, ожидал такой просьбы меньше всего. У него надломанный голос. — Ну, — лопочу я, — как раньше пел, помнишь? Тебе же ничего не стоит. Он кашляет, дёргает плечами, как скаковая лошадь перед стартом. — Ладно, — ворчливо делает одолжение Борис, сконфуженно выдавливая улыбку, — пододвинься. Я приближаюсь, устраиваясь на подушке напротив его лица, он натягивает тяжёлое одеяло повыше и, устроив ладонь у меня на шее, сглатывает. У Бориса окреп голос, он больше не ломается, звучит хрипло, но живо, текуче и выразительно — как и всегда, когда он трещит на своей уникальной, одному ему понятной смеси из славянских языков. Не могу даже следить за его губами, глаза закрываются сами собой.

Петь птицы перестали, Свет звёзд коснулся крыш. В час грусти и печали Ты голос мой услышь. Ночь пройдёт, наступит утро ясное. Знаю, счастье нас с тобой ждёт. Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная, Солнце взойдёт, солнце взойдёт​.