В каждую из ночей

Иногда её что-то будит посреди ночи. Холодный глянец воздуха словно ложиться на лицо сплошной непрозрачной плёнкой, мешает вздохнуть. Сердце гоняет кровь, в которую уже попал токсин, и чем дольше лежишь неподвижно, тем сильнее кажется, что умираешь. Ей говорили не мешать антидепрессанты с алкоголем, потому что если она продолжит делать это с такой потрясающей настойчивостью, останется только гадать, что сдаст быстрее: сердце или психика. Среди экзорцистов нормально уходить из квартиры в половине второго с сигаретой в зубах, спрятав в карманах руки, которые замёрзли ещё на лестничной клетке. Тебя никто ни о чем не спрашивает, хотя ты разбудил половину дома, споткнувшись о тумбочку в коридорных потёмках. За стеной глухо кашляет Майоров, потом жрёт какие-то свои таблетки и затихает. Остаётся только мерное гудение старого холодильника. Никто не заводит это лицемерное «а всё ли в порядке», «а почему ты выглядишь так, как будто сдох пять минут назад, может, витаминок попить?», «поделись, легче станет». Ты либо знаешь, что не так, либо тебе совсем не нужно знать. Воздух пахнет осенней горечью, морось с неба оседает бисером на распахнутой куртке. Мерцающими кругами – свет фонарей в листьях: лимонная желтизна и ржавчина. Прежде чем зажечь сигарету, Марина откашливается. – Урод ты моральный, да? – это вырывается в воздух вместе с дымом после долгой затяжки. Вялая усмешка касается губ и почти сразу исчезает, сменяясь растерянной и тихой злобой. Осколкова никогда не узнает, услышал ли эти слова тот, кому они предназначались. Она нервно крутит обручальное кольцо на безымянном: велико, поэтому чуть спадает, и иногда приходится инстинктивно сжимать кулак, чтобы не потерять его. – Так бы и врезала, сломав челюсть. Может, именно из-за таких угроз он и не показывается, но думать об этом смешно. Небо отражает свет фонарей и окон, неоновых вывесок торговых центров, поэтому отливает лилово-красным. Вокруг покосившейся мусорки обвивается сущность, уродливая, со свисающими ошмётками, кусками открытого подгнившего мяса и пульсирующими змеями вен. Тешина от них шарахается. Она и половины из них не видит. Затушив сигарету о мусорку, Марина перепрыгивает бордюр и ускоряет шаг, находу запахивая куртку. Сущность за её спиной конвульсивно дёргается. Голос в голове иронизирует: на что ты надеешься, глупая девочка. «Куда тебе идти, если ты сбежала из единственного места, в которое можно было вернуться». Как объяснить ему, такому здравому и сухому, что когда ты просыпаешься ночью с комком боли на месте сердца, куда угодно готов исчезнуть, если бы исчезалось. От неё не спрятаться, её не выдохнуть с дымом, она совершенно другой породы, она внутри тебя и снаружи, и у неё свой закон. И нужно иметь очень большие силы, чтобы его преступить. Очередной подъезд очередного дома. Скамейка, мокрая от дождя. Марина не садится на неё, скорее, падает, и долго дёргано шарится по карманам в поисках сигареты. Зажечь сначала не получается, а когда наконец выходит, Осколкова почти сразу давится дымом и складывается пополам, упираясь лбом в колени. Вокруг медленно появляются тени, сгущаются из ночного мрака и выжидательно покачиваются. Плавно, словно танцуют. Каждый экзорцист знает, что такие танцы совсем не к добру, и потому многие предпочитают не гулять по ночам. Особенно в такую погоду. – Силой, данной мне, изгоняю, – Марина кисло отмахивается от них, даже не замечая, что это не особо действует. Может, потому что у неё совсем не осталось сил. Подъездная дверь хлопает, разрежая жидкую сырую тьму, но Осколкова поднимает голову только тогда, когда понимает, что такой же полуночник, как она, уже давно сидит с ней рядом на скамейке и никуда не собирается уходить. – Да ладно, – она кашляет и усмехается одновременно. Губы дрожат от нервов и холода, и потому на усмешку это похоже слабо. – Да ладно. Кто мог знать, что ночная агония приведёт её именно к его подъезду. Это нелепо, в это просто поверить сложно. Тимофей вынимает сигарету из замёрзших пальцев, тушит её, выбрасывает. Марина тут же лезет за следующей, и это, кажется, последняя. Она ощущается боссу, как вскрытая рана, из которой жгучим фонтаном хлещет всё то, что накопилось за её ночные прогулки. Бессонница, бессилие, жгучий йод. После таких ран, даже если их лечить, остаются глубокие неровные швы и шрамы. Тимофей даже дышать рядом боится. Разбуженный среди ночи он не знал, кого увидит, выходя из квартиры на лестничную площадку, вызывая лифт. И теперь это знание его поразило. – Ты бы поделилась, наверное, легче станет. Марина фыркает, хотя это больше похоже на то, будто её горло сжало тисками, и она пытается вдохнуть. – К чему тебе мои стенания. Давай не будем играть в это, прошу. Он из тех, кто знает. А значит, едва ли есть смысл в том, чтобы облекать его знание в слова. Марина окидывает его взглядом и вдруг говорит язвительно: – Интересно, каково тебе было бы, если б тебя так подло кинули со свадьбой. Что ты хочешь услышать? Что я не могу смириться? Тимофей оглядывается нервно и незаметно. Тени сгущаются, приближаются и растут. Осколкова тоже многого пока не видит. – Ты будешь чай? У меня есть с лимоном и имбирём. «Давай поднимемся ко мне сейчас, умоляю». От имбиря дерёт горло, Марина не любит его, но зачем-то соглашается. Может, что-то в усталой интонации босса задевает то живое, что в ней осталось. Они неловко молчат в лифте, потом в коридоре. Из кухни тянет терпким запахом чесночного супа. – Вот, в общем... – неловко говорит Тимофей, коротким жестом в сторону комнаты. Диван, телевизор на беззвучном, запотевшее окно. У ковра протёрт уголок слева. Марина кивает, скидывая сапоги. На кухне по радио мурлычет интервью с каким-то давно забытым актёром. Босс ставит на плиту старый пузатый чайник, чтобы избежать мучительного молчания, остаётся рядом с ним на табурете. Днём ещё ничего, когда светло. Но когда тьма начинает собираться по углам сгустками, сколько не разгоняй её электрическим светом, мерцанием телевизора на беззвучном... А дальше только темнее, взглянешь на календарь – и октябрь-то даже толком ещё не начался. Осенью не даром возрастает количество самоубийств. Тимофей выключает газ под вскипевшим чайником и прикладывает ладони к лицу. Как бы пережить её, как просто пережить её. Когда он возвращается с дымящейся чашкой, Осколкова спит на его диване, замотавшись в плед. ***

Вот как всё кончается - горечь ходит как привиденьице по твоей квартире, и всё никуда не денется запах скисших невысыхающих полотенец И постель, где та девочка плакала, как младенец, И спасибо, что не оставил её одну.