Про гопника и полковника.

Много позже, вспоминая свое первое задание, Артем осознал, что как агент он состоялся именно в тот момент, наполненный отчаянной чёрной безнадежностью. Не когда с трясущимися коленками и потеющими ладонями шел устранять свою первую цель, а когда, увидев глухую кирпичную стену, отрезавшую единственный, казалось бы, выход, не запаниковал, не заколотил по равнодушному кирпичу, сбивая кулаки, а процедил зло сквозь стиснутые зубы: — Как скажете, товарищ полковник! — и начал действовать. Проверить сколько осталось патронов. Еще раз проверить запасную обойму. На стене — план эвакуации, Артем понял: запасной выход — через кухню. Проблема только в том, чтобы добраться до кухни: в дверь уже стучали, а вот испуганные крики и топот в зале стихли, это плохо. Значит посетителей вывели, полицию вызвали, а за дверью стоит охрана. Если умные — не сунутся, будут ждать подкрепления, если дураки, попытаются все сделать сами. Артем очень надеялся, что охрана симпатичного паба интеллектуальными способностями не блещет. В дверь постучали: — Эй! Выходи с поднятыми руками! И без шуток! — Да какие уж тут шутки, — пробормотал Артем. — Не смешно же ни хрена. Он сунул оружие за пояс брюк сзади, приоткрыл дверь: — Э, алле! Мужики, мужики, вы чего! Я отлить отошел, а что, нельзя сюда? Ну так простите. — И улыбнулся, широко, искренне, обезоруживающе. Весь его вид говорил: да я свой, мужики! Я не при делах! С профессиональными полицейскими номер бы не прошел, уж кому как не им знать, какими невинными овечками могут выглядеть самые жестокие из монстров. Но смотрящий на Артема охранник профессионалом не был, поэтому он засомневался. Замешкался всего на секунду, опустил пистолет, ослабил палец на спусковом крючке, но и этой секунды Артему хватило, чтобы выстрелить. Там, в зале, он не рассматривал лицо своей жертвы, все мелькнуло быстро, словно пленку отмотали, а сейчас время, наоборот, замедлилось. Глаза у охранника удивленно раскрылись, он резко побледнел, так, что Артем отчетливо увидел рассыпанные по щекам веснушки, рот приоткрылся, придавая лицу недоуменно-обиженное выражение. Он уже был мертв, Артем его убил, но парень этого не знал, сердце еще трепыхалось в предсмертной судороге. — Ты… чего?.. — сказал, и начал падать ничком, прямо на Артема. Первый порыв был подхватить падающего, не дать удариться о кафельную плитку пола, не думая инстинктивно. Артем так и сделал, и почувствовал как что-то горячее, липкое заливает ему ладони. — Прости… Прости, я… — начал он глупое и никому не нужное извинение, но глаза, смотревшие на него, опустели, тело в руках отяжелело, как совершенно неживое. И замедлившаяся было лента времени вдруг начала разматываться все быстрее и быстрее. Вот Артем на середине зала, пригнувшийся, прячущийся за столиками. Вот над его головой разлетелась осколками бутылка. Вот что-то вжикнуло совсем рядом с лицом, обжигая щеку. Хотелось сжаться в комок, хотелось заорать, чтоб ушли, чтоб не мешали, чтоб не подставлялись. Крикнуть им: не заставляйте меня! Вместо этого Артем взвел курок, как его учили, сделал глубокий вдох, выбрал мишень (человек! это живой человек! проорал кто-то в его голове, кто-то слабый, перепуганный насмерть) и выстрелил. Потом еще раз, и еще, и еще. Шквальный огонь по нему стих, охранники, те, кто остался, постарались укрыться. Артем использовал эту передышку — временную — это он точно знал, — не поднимая головы добрался до кухни. Там уже пусто, дверь в зал не запиралась, так что времени у него не было совсем, он, так и не разгибаясь до конца, кинулся к черному ходу, толкнул, раз, другой, и чуть не взвыл от отчаяния. Заперто! В зале послышалось движение, вот дверь в кухню приоткрылась, Артем выстрелил, и смельчак или глупец с той стороны отскочил с громким ругательством. Еще одна минутная передышка, но долго он так не протянет. Артем лихорадочно озирался. Окон нет. Вентиляция? Глупости, он же не в кино, где они размером с шахту. В зале громко и уверенно раздались голоса: прибыло подкрепление, надо что-то делать, и немедленно. И тогда он увидел небольшой люк в стене, похожий на мусоропровод в старых домах. Дальше действовал уже не думая, просто надеясь, что ему повезет: что он не застрянет, что этот люк работающий, не замурованный, что это выход на улицу, а не в новую ловушку, в которую он попадется, как крыса. Каким-то невероятным, нечеловеческим везением он смог, обдирая до крови локти и колени, протиснулся в узкое отверстие, вылетел на улицу и рухнул в мусорный бак, а дальше, не обращая внимания на ссадины и порезы, выбрался, встряхнулся, как пес, и помчался прочь со всех ног. Остановился лишь когда в легких закончился воздух и ему показалось, что они сейчас разорвутся, упал на колени в какой-то подворотне, прижался лбом к шершавой холодной стене и зажмурился. Адреналин в крови уже не бушевал так яростно, Артем ощутил и холод, и боль, ощутил как от него несет вонью отходов из мусорного бачка, порохом и еще тяжелым медным запахом свертывающейся крови. Горло сжалось в спазме, и он выблевал содержимое желудка на стену. Стало немного легче, он встал, чувствуя, как трясутся колени. И попытался думать так, как учили последние месяцы: холодно, рационально. Но потом вспомнил, как удивился молодой охранник, когда Артем в него выстрелил, какой горячей и липкой была его кровь, как брызнуло на стену из головы убитого мужчины — и расплакался. Ненавидя себя и стыдясь, так, как не плакал со смерти мамы, взахлеб, размазывая по щекам слезы. Не хотел он для себя такого, не хотел никого убивать. Это и есть новая жизнь, о которой Лебедев говорил? Не нужна она такая! Артём не готов, не хочет, не сможет! Он скорчился, оплакивая в грязной заплёванной подворотне свои дурацкие наивные мечты, и понимая с бесповоротной обреченностью: нет у него пути назад. Не для того Артема натаскивали, чтобы разрешить уйти в неведомые дали. Он всхлипнул последний раз, вытирая глаза рукавом. Его вот так отпустили и не испугались, что сбежит, пойдет в полицию. Над ответом долго думать не пришлось. Это тоже проверка. Испытывают как пса: достаточно ли предан? Сможет ли найти дорогу назад. Сможет, в этом Артем не сомневался. Даже полностью поглощенный поездкой и близостью Лебедева, он автоматически отмечал куда они едут. Найти машину в ближайшем дворе было несложно, как и вскрыть дверцу и отключить сигнализацию. Проще, чем на занятиях. Охрана у ворот сделала знак притормозить, узнали, кивнули, разрешая проехать. На ступеньках он помедлил, потоптался в растерянной нерешительности, не обращая внимания на разошедшийся дождь, хлещущий по щекам. Ясно же, что надо пойти и доложить о сделанном, о том, что сдал он трижды проклятый экзамен, да только разве так он себе это представлял? Ни триумфа, ни гордости, ни понятного и прекрасного будущего. Так и стоял, пока холодные капли заливали лицо, затекали за воротник куртки. Наконец, тряхнул головой и открыл дверь. Странное это было ощущение: он входил в эти двери уже не как курсант, он стал кем-то иным, только кем — и сам толком не знал. Шагая по знакомым коридорам, Артем с облегчением ощутил: злость — старая подружка — никуда не делась. Хотелось спросить с Лебедева за все сейчас: зачем было тащить в этот бар, зачем так по-скотски? Без плана, без подготовки. Так, чтобы погибли люди, виноватые лишь в том, что оказались не в то время не в том месте. По коридору он уже почти бежал, охрана его пропустила, а если бы нет, он готов был снова кинуться в драку. Влетел в кабинет Лебедева, распахнув дверь так, что она шваркнулась о стену. Лебедев сидел за столом, просматривал какие-то документы. Поднял голову, оглядел Артема с головы до ног.  — Цель устранена? — вот до этого момента, пока Артем гнал, вжимая педаль газа в пол, пока нерешительно жался на крыльце, он все еще надеялся, даже сам не понимал, как сильно он надеялся, что все произошедшее в баре — недоразумение, что Лебедеву приказали устроить этот тест, что ему и самому тошно, что он пиздец как беспокоится об Артёме, что с ума сходит от беспокойства. Что вот сейчас Артем зайдет и увидит близкого, родного Валентина Юрьича, который все объяснит, разложит по полочкам, успокоит. И не будет так гадко и горько. А теперь все эти надежды, яркие и невесомые как мыльный пузырь, лопнули, теперь он отчетливо понял: нет никакого прекрасного и замечательного Валентин Юрьевича, приходящего поболтать, угощающего шоколадкой, переживающего. А есть вот эта холодная равнодушная сволочь, использовавшая его, подставившая под пули сегодня, заставившая убить невинного человека. Ярость, боль, и унижение — все сплелось внутри в тугой узел, раскалилось в нем до такого предела, что все перестало иметь значение. Артем в один шаг пересек кабинет, ухватил Лебедева за лацканы пиджака, встряхнул, уже сжимая пальцы в кулак — как учили, помните, Валентин Юрьевич??? Чтобы ударить сильно, жёстко, чтобы не жалеть, чтобы больно, чтобы в кровь! Да только в одну долю секунды Артем обостренным донельзя сейчас животным нечеловеческим чутьем успел заметить, как растерянно распахивает полковник невозможно длинные свои ресницы, как дрогнули губы, и одного это взмаха и трепета хватило, чтобы желание причинять боль переплавилось в другое, тягучее, тёмное… Шаткий офисный стул, не выдержав веса двух тел накренился, но Артем не дал им упасть, подхватывая Лебедева, опуская на пол, прижимая сверху, наваливаясь, как хотел когда-то, как мечталось. Он впервые в жизни целовал мужчину. И знал, что поцелуй этот, злой, отчаянный, наполненный безнадежной тоской, яростью, вкусом дождя и крови, навсегда запомнит. Отстранился, когда воздух в легких совсем закончился и в висках застучало. Лебедев лежал в неловкой, неестественно прямой позе, покрасневшие, припухшие губы сжаты, ресницы темными стрелками опущены, — не лицо, а посмертная гипсовая маска. Артему захотелось сделать что-нибудь, ну хоть что-то, только бы расколотить, разбить эту невозмутимость, отстраненность, но не стал. Испугался, а вдруг это не маска никакая, вдруг это и есть Лебедев. В живот упиралось что-то твердое, потом послышался знакомый металлический щелчок, и Артем криво усмехнулся, встал. Посмотрел на пистолет, направленный ему в живот: — Я никогда этого больше не сделаю, Валентин Юрьевич. Никогда не поцелую вас больше. Слова резанули скальпелем, Артем зажмурился пережидая, пока боль немного отпустит, потом вышел, и пошатываясь побрел к себе в комнату, больше идти ему было некуда. Комната казалась чужой и маленькой, словно детская, из которой он внезапно вырос. Артем сел на кровать, растерянный, не понимая, куда ему теперь. В дверь постучали громко, уверенно. — Войдите, — запретив себе надеяться, крикнул Артем. Мужчина, переступивший порог, нисколько не был похож на Лебедева: невысокий, крепкий, с отчетливо наметившейся лысиной. Он выглядел бодрым, переполненным энергией, на Артема смотрел с одобрением: — Вы показали отличные результаты, молодой человек! Ну что, перейдем к настоящей работе? Это был, естественно, не вопрос, но Артем все равно согласно кивнул: — Перейдем. А вы кто? — Полковник Костенко. Можно обращаться по имени: Сергей. Готовы к службе, Артем? Готовым хоть к чему-либо он не был, но кивнул и даже смог растянуть губы в подобии улыбки: — Всегда готов!