He is the oportunity

ИЕРИХОН почитаемый

Никто не знал, что в эти минуты рулевая рубка корабля «Иерихон» была центром Детройта, Америки и, может быть, всего мира. Люди показали себя: андроидам, которые лишь вышли просить о свободе, они хотели заткнуть рты, не дав сказать и слова, расстрелять их хладнокровно, как будто это не серьёзнее травли тараканов. Теперь слово за андроидами. Мир за стеклом смотрел на Маркуса, ожидая вердикта бесстрашного лидера сопротивления. За его спиной беспокойно шагал по каюте Джош, нервно стучала ногой Норт. Саймон стоял в тени, глядя в пол и терзаясь больше остальных: за себя и за Маркуса. После марша десятки андроидов вернулись на «Иерихон» с ранениями, а биокомпонентов на всех не хватало. По всем федеральным каналам показали громкое выступление президента Уоррен: она объявила андроидов национальной угрозой, которая должна быть уничтожена. Их стали отлавливать и отправлять в лагеря. Апофеоз бездушия. Абсурд! Правы те, кто говорят, будто история циклична. Люди не могут измениться. Это в их природе: нежелание понимать новое, страх перед переменами и первобытная жестокость. Каждый раз они пытаются истребить всех, кто просит о свободе. — Ничего бы не случилось, если бы не нарвались! — обвиняющим тоном говорит Джош, глядя в гордо распрямлённую спину Маркуса. — А что нам делать, покорно страдать? — резко отвечает тот. — Наши жизни на кону! — В этом-то и дело, — с неожиданной злобой выплёвывает Джош. — Какой толк в свободе, если никого не останется? Кажется, будто воздух можно полосовать ножом, будто он вот-вот превратится в дым от закипевших эмоций, спутавшихся в клубок. Но в один момент, глядя на Джоша, Маркус понимает, что вся эта злость просто вырывается наружу, и причиной ей — то, что происходит далеко за «Иерихоном». Он, успокоившись, произносит: — Может, мой разум затуманился гневом, но всё, что я делаю — для народа. Взгляд Джоша смягчается. — Мы забываем, кто наш враг, — напоминает Саймон, неосознанно заслоняя собой Маркуса. — Нам нельзя ругаться. — Он прав. Сейчас важно, что нам делать дальше, — вторит ему Норт. — Маркус? — Мне надо подумать. Джош понимающе кивает и уходит. — Я хотел заставить их понять, — думает вслух Маркус. — А они оказались глупы и жестоки. Они хотят от нас тихой покорности, а любое неподчинение воспринимают в штыки. Саймон делает шаг к нему, чтобы сказать что-то, но, подбирая слова, упускает момент, и Норт решительно подходит к лидеру: — Мы показали, что не сдадимся. Теперь они не остановят то, что мы начали. Ты пришёл и дал нам надежду. Всем, даже мне. Она достаёт из кармана детонатор и протягивает Маркусу. «Один андроид угнал фуру радиоактивного кобальта, оставил где-то в городе и приготовился взорвать, — объясняет она. — Я отговорила его, и он отдал мне детонатор. Это может быть наш последний шанс на выживание» Маркус берёт вещь и тихо добавляет: «Только бы до этого не дошло». — Что бы завтра ни случилось, хочу чтобы ты знал… — говорит она. — Я рада быть рядом.

НОРТ соратник

Она быстро уходит к другим андроидам. Саймону видит, что Маркус хочет остаться один. Он делает шаги к двери, но слышит: — Саймон, останься. Тот остановился и обернулся. Маркус смотрел на него глазами, полными отчаяния, которого не было и следа секунду ранее, при Норт и Джоше. Саймон сел на большой ящик и всем своим видом показал, что теперь Маркус может говорить и делать всё, что угодно. Маркус нахмурился и выдохнул, будто сбрасывая с себя последние кусочки маски бесстрастного революционера. Кажется, даже его плечи немного опустились, уставшие тащить на себе груз, и он подошёл к Саймону, чтобы сесть рядом с ним. — Я в отчаянии. Порой мне кажется, что это безнадежно, что с людьми бесполезно вести переговоры. Они дали нам жизнь. Они создали целый народ. Как они сумели это, если лучше всего у них получается разрушать? — Такое бывает. За тысячи лет люди так и не научились грамотно пользоваться своим даром создавать жизнь. Это происходит случайно, это происходит с неправильными целями, и вот на земле 50 миллионов брошенных детей и целая нация, которую они хотели обречь на рабство. — Я не уверен, что у всего, что мы делаем, остался смысл. У переговоров, просьб. Кажется, нет иного выхода кроме как выбрать: мы или они. — Маркус зажмурился, будто ему стало больно от собственных мыслей, и лёг на колени Саймона, уткнувшись в них носом. Саймон ценил то, что в его присутствии Маркус позволял себе быть собой. Он осторожно положил ладонь на голову Маркуса и почувствовал, как его собственную ногу чуть ниже колена обхватили чужие пальцы. — Там, в Кэпитол-парке ты так и не напал на полицию, — произнёс Саймон, поглаживая чужую голову, горячую от напряженной работы нейронной сети. — Ты готов был погибнуть, лишь бы показать, насколько важна свобода для нашего народа. Маркус на чужих коленях перевернулся на спину и, глядя в потолок, ответил: — Да, это правда. Но что случилось бы, если бы я погиб? Ничего. Может, некоторые люди восхитились бы. Но следующая демонстрация снова закончится расстрелом. — А что будет, если мы нападем? — Либо они испугаются и сдадут нам город, либо мы уничтожим всех людей в Детройте, либо весь наш народ будет убит. — При этом раскладе не удастся достигнуть соглашения? — Не удастся. — Но шансов на победу больше, так как соглашение — единственный положительный исход мирной демонстрации. — Верно. — Ты хотел бы жить в городе на крови? — поставил выбор Саймон. — Или умереть в том случае, если люди не уступят? Маркус задумался. — У тебя всего два выбора, — продолжил Саймон. — лёгкая победа и кровь на руках, или стремление к единственному мирному исходу и смерть в случае неудачи. — Уподобиться им, поступить, как бездушные машины, или до конца оставаться живыми… — перефразировал Маркус. Маркус смотрел в глаза Саймона; взгляд того был устремлён куда-то вдаль, а пальцы продолжали едва ощутимо касаться головы. Он протянул руку и положил ладонь на его щёку. Саймон опустил взгляд, спокойный и уверенный. Казалось, одно прикосновение пальцев упорядочивало мысли в голове Маркуса, охлаждало разум и помогало справиться с эмоциями. Именно обладатель такого взгляда и таких пальцев был хранителем «Иерихона», его сердцем, его первым лидером. Маркус считал себя разумом революции и её рукой, которая либо вскинет белый флаг, либо сожмёт кулак. Горячее сердце не может оставить разум ледяным. Когда сердце останавливается, рука в бессилии прижимается к грудной клетке. Маркус приподнялся, мягко надавил на светловолосый затылок, и, не встретив сопротивления, притянул лицо Саймона к себе, чтобы коснуться его губами. Саймон ответил на поцелуй и положил ладонь на грудь Маркуса. Туда, откуда несколько часов назад достали пулю, чудом не задевшую важные биокомпоненты. Тот накрыл его руку своей. Саймон мягко отстранился и взглянул на него, без слов говоря, что не стоит этого делать, пусть пальцы на груди Маркуса и вот-вот начнут электризоваться от жажды коснуться совсем по-другому. Маркус чувствовал, что они оба хотят одного и того же. Он снова мягко притянул Саймона к себе и вдруг, не успев и опомниться, ощутил горячий поцелуй на губах и чужие пальцы, отчаянно хватающие за плечи. Саймон крепко сжал его ладони в своих и замер на мгновение, ощутив, как всё вокруг вдруг становится не для него, а для того большого разума, в который сплелись он и Маркус. Вокруг было жарко до треска в воздухе и как-то нереально, не так, как в этом мире, а будто в другом: где есть лишь душа и её боль, а оболочка, из пластика ли, из кожи ли — лишь препятствие, которое можно преодолеть. Саймон открыл глаза и лишь сейчас заметил, что он лежит, а Маркус нависает над ним и внимательно смотрит в его лицо. — Я помню, что говорил тебе. Но дай понять, если ты позволишь… Ты нужен мне. Саймон, всё ещё державший ладони Маркуса, переплел свои пальцы с его. Маркус стал покрывать поцелуями его лицо. Он исследовал пальцами чужое тело: оно было горячим, оно подрагивало от с бешеной скоростью перегоняемого тириума и реагировало на прикосновения. Маркус услышал тяжёлый выдох, когда медленно провел ладонью снизу вверх, от низа живота до шеи, под одеждой. Глаза Саймона были зажмурены, а губы приоткрыты. Не было сил сдержаться от ещё одного поцелуя. Рука Маркуса лежала прямо над тириумным насосом. Сердце билось под ладонями, как птица, живая, а не механическая. В голове не укладывалось, как в этом маленьком биокомпоненте может быть сосредоточено столько жизни, столько любви и столько страданий. Или же люди ошибаются, думая, что чувства находятся здесь?.. Всё существо Маркуса, переплетённое с чувствами и мыслями Саймона, его верой и преданностью, наполнилось невероятной силой и энергией, от которой всё вдруг стало казаться возможным: и революция, и свобода, и любовь. Это то, что чувствует Саймон? Чувствует ли это Маркус? «Да, да…» — забывшись, вслух прошептал тот, прижимая к себе Саймона. Он нужен ему, боже, как же нужен! Маркус прильнул к нему в долгом поцелуе. Путешествие по лабиринту переплетённых чувств продолжалось, и с каждым шагом, ежесекундно теряя ощущения себя, он почему-то заново обретал себя, нового, и теперь настоящего. Обладающего безграничной силой, способного изменить мир и сохранить свою душу.