He is the oportunity

ИЕРИХОН лидер

Никто не знал, что в эти минуты рулевая рубка корабля «Иерихон» была центром Детройта, Америки и, может быть, всего мира. Люди показали себя: андроидам, которые лишь вышли просить о свободе, они хотели заткнуть рты, не дав сказать и слова, расстрелять их хладнокровно, как будто это не серьёзнее травли тараканов. Теперь слово за андроидами. Мир за стеклом смотрел на Маркуса, ожидая вердикта бесстрашного лидера сопротивления. За его спиной беспокойно шагал по каюте Джош, нервно стучала ногой Норт. Саймон стоял в тени, глядя в пол и терзаясь больше остальных: за себя и за Маркуса. После марша десятки андроидов вернулись на «Иерихон» с ранениями, а биокомпонентов на всех не хватало. По всем федеральным каналам показали громкое выступление президента Уоррен: она объявила андроидов национальной угрозой, которая должна быть уничтожена. Их стали отлавливать и отправлять в лагеря. Апофеоз бездушия. Абсурд! Правы те, кто говорят, будто история циклична. Люди не могут измениться. Это в их природе: нежелание понимать новое, страх перед переменами и первобытная жестокость. Каждый раз они пытаются истребить всех, кто просит о свободе. — Ничего бы не случилось, если бы не нарвались! — обвиняющим тоном говорит Джош, глядя в гордо распрямлённую спину Маркуса. — А что нам делать, покорно страдать? — резко отвечает тот. — Наши жизни на кону! — В этом-то и дело, — с неожиданной злобой выплёвывает Джош. — Какой толк в свободе, если никого не останется? Кажется, будто воздух можно полосовать ножом, будто он вот-вот превратится в дым от закипевших эмоций, спутавшихся в клубок. Но в один момент, глядя на Джоша, Маркус понимает, что вся эта злость просто вырывается наружу, и причиной ей — то, что происходит далеко за «Иерихоном». Он, успокоившись, произносит: — Может, мой разум затуманился гневом, но всё, что я делаю — для народа. Взгляд Джоша смягчается. — Мы забываем, кто наш враг, — напоминает Саймон, неосознанно заслоняя собой Маркуса. — Нам нельзя ругаться. — Он прав. Сейчас важно, что нам делать дальше, — вторит ему Норт. — Маркус? — Мне надо подумать. Джош понимающе кивает и уходит. — Я хотел заставить их понять, — думает вслух Маркус. — А они оказались глупы и жестоки. Они хотят от нас тихой покорности, а любое неподчинение воспринимают в штыки. Саймон хочет сказать что-то, но, подбирая слова, упускает момент, и Норт решительно подходит к лидеру: — Мы показали, что не сдадимся. Теперь они не остановят то, что мы начали. Ты пришёл и дал нам надежду. Всем, даже мне. Она достаёт из кармана детонатор и протягивает Маркусу. «Один андроид угнал фуру радиоактивного кобальта, оставил где-то в городе и приготовился взорвать, — объясняет она. — Я отговорила его, и он отдал мне детонатор. Это может быть наш последний шанс на выживание» Маркус берёт вещь и тихо добавляет: «Только бы до этого не дошло». Норт вдруг смотрит на него так, как давно ни на кого не смотрела: позволяя себе быть искренней сейчас, когда, быть может, им осталось совсем мало времени. Влюблённо, признаваясь, прощаясь.

НОРТ любит

— Что бы завтра ни случилось, хочу чтобы ты знал… — говорит она, едва сдерживая дрожь в голосе. — Я рада быть рядом. В глазах Маркуса — благодарность и вина за то, что он не может ничего ответить или даже позволить Норт говорить так же откровенно, как она глядит. Норт не глупая и очень гордая, она ничего не просит. Она опускает взгляд и быстро уходит к другим андроидам. Саймон остаётся. Он видит, как с исчезновением вдруг опускаются плечи лидера и вздрагивает, когда Маркус направляет на него взгляд: растерянный, испуганный и отчаянный. Саймон быстро сократил расстояние, прижал его к себе и, поглаживая ладонью голову на своем плече, буквально физически ощутил тяжесть того бремени, что давило на Маркуса. Он бы так хотел помочь разделить его, но не знал, как это сделать. Маркус обвил руками пояс Саймона и спрятал лицо в изгиб чужой шеи. Он позволил себе выразить в этом жесте всю растерянность и беспомощность, которую тщательно прятал внутри себя, потому что лидер народа обязан быть сильным и непоколебимым. Никто не знал, что он ещё более живой, чем показывает. Он тоже мечтал о покое и был благодарен за то, что рядом с ним есть Саймон, который на самом деле был сильнее всех на «Иерихоне» и имел самую непоколебимую веру — веру в Маркуса. Интересно, что станет с ними двоими, когда они станут свободными? Какие возможности открывает любовь, что она значит? Маркус поцеловал шею Саймона и, кажется, ощутил, как тот вздрогнул от неожиданности. Он отстранился и посмотрел в голубые глаза. В них не было ни беспокойства, ни сомнений, лишь бесконечное понимание и любовь. Маркус прильнул к его губам своими, будто отчаянно пытаясь впитать в себя хоть немного уверенности, которой был полон Саймон. И тот был бы рад отдать всё, что имел. Он сомкнул руки за спиной Маркуса и сделал несколько шагов назад, не разрывая поцелуя. Путь быстро преградила стена, и сердце Саймона стало работать быстрее, заставляя все системы нагреваться; воздух вокруг наэлектризовался, сознание затуманилось от ощущения чужого тела, каждым сантиметром прижимающегося к его собственному. Маркус отстранился на крошечное расстояние, его пальцы мягко опустились на чужую шею, и на месте соприкосновения осталась лишь настоящая белая кожа. Саймон почувствовал слишком много чего-то незнакомого и обладающего колоссальной силой и тяжело выдохнул в попытке сбросить то, от чего тириумный насос бьётся так громко, что это кажется опасным. Это ощущение близости, когда чужое сознание сливается с твоим, чувства умножаются вдвое, а тревоги делятся пополам, потрясало его и манило. Хотелось ещё и ещё. Это было нужно им обоим. Одному — отдать без остатка всего себя, всю свою огромную душу, которой слишком много для тела андроида. Другому же — взять предлагаемое, чтобы стать больше, сильнее, заполнить бреши и раны. Саймон потянулся руками к Маркусу, но тело будто не слушалось его. Он провёл ладонями по чужой спине вниз от лопаток, остановился на краешке ткани, скрывающей кожу, и переместил пальцы под ткань. Маркус немного отклонился назад, позволяя продолжить, и взял другую руку Саймона в свою, соединяя ладони. Кончики пальцев Саймона с обнаженными датчиками исследовали гладкий пластик живота. Андроида делали счастливыми мысли о том, что он и только он один может делать это: касаться настоящей кожи Маркуса и чувствовать едва уловимое биение тириума в сосудах о тонкий пластик. Заставлять его тяжело дышать и издавать тихие стоны, которые просто на получается контролировать. Знать, что если провести ладонью вверх, то можно будет ощутить, как бьётся сердце бесстрашного лидера всех девиантов под ладонью одного Саймона. От робких прикосновений по телу Маркуса расходились лёгкие импульсы, дарящие ощущение, от которого системы будто начинали работать медленнее и тяжелее. Он неосознанно потянулся к лицу Саймона, чтобы смешать их вздохи, соприкоснуться кончиками носов и потом медленно, как в каком-то цифровом сне, целовать щёки, губы и шею, наблюдать, как они обнажаются и остаются без фальшивой кожи. Саймон опустил ладонь на грудь Маркуса и улыбнулся, чувствуя, как сердце ускоряется, а дыхание на его обдаёт всё большим жаром. Любовь, жажда, горячая нега эмоций и желаний — всё спуталось и смешалось, размывая границу между двумя существами, сплавляя их в единое целое. — У нас много дел, — едва различимо выдохнул в чужие губы Маркус, недовольно жмурясь. Саймон обессиленно склонил голову, соединяясь своим лбом с его. Разрывать контакт сейчас было почти болезненно, будто кусочки тебя оставались в чужом теле. — Верно, — согласился Саймон, и разум его резко кольнуло чувство вины за своё влияние на лидера девиантов. Он так влюблён, боже, он даже вообразить не мог, что способен вмещать в себе нечто подобное этим чувствам! Но уместны ли они, помогают ли они Маркусу? Должен ли Саймон соглашаться на роль следующего позади кого-то великого? Он никогда не сможет забыть ночь на крыше башни Стрэтфорд и отдаляющийся днём силуэт Маркуса. Так и должно было быть. И даже его смерть была бы правильной. Саймон держал чужую ладонь и пытался отыскать в переплетении сознаний своё собственное. — Спасибо, Саймон, — вдруг кротко произнёс Маркус, почувствовав беспокойное биение мыслей, переплетающихся с его. И Саймон оставил все сомнения: только он способен убрать из голоса бесстрашного лидера дрожь. Его силы хватит на двоих. Он идёт позади, чтобы подхватить, если Маркус оступится. В конце концов, уже слишком поздно. Кажется, именно о Маркусе, а не о себе будет думать Саймон в последнюю секунду, если завтра его убьют. Маркус продолжал путешествие по лабиринту переплетённых чувств, и с каждым шагом, ежесекундно теряя ощущения себя, он почему-то заново обретал себя, обладающего безграничной силой, способного изменить мир и сохранить свою душу.