Я не знал что ты псих

       Я просыпаюсь каждый час, вздрагивая от ужаса, проваливаясь куда-то в небытие и все еще не понимая, жив я или нет. Иногда я вижу тьму, глубокую и бескрайнюю; тьму, которая хочет поглотить меня навсегда, но мне не страшно. Мне больше ничего не страшно. Я слышу своё дыхание. Откуда появилось ощущение, что все мои чувства разом вдруг обострились, и теперь я могу услышать, как пульсируют мои артерии под тонкой кожей шеи, на которой остались свежие багровые следы от удушения, или как обрываются в мозгу межнейронные связи? Да, я знаю, что всё бред, знаю, но что же мне остается делать, если вся реальная жизнь давно уже развалилась на куски и престала существовать? Все эти наркотики и алкоголь, на самом деле это всего лишь жалкая попытка сбежать от настоящей жизни, которая мне постыла и противна. Я не хочу жить в реальности, в том месте, где я всегда один, там, где я навечно одинок и где человек, который мне так дорог, никогда не будет со мной рядом. Наверное, ему сейчас хорошо; ему всегда было хорошо без меня, поэтому… Непрошенные мысли заставляют поморщится — я пытаюсь от них отмахнуться, как от назойливых пчел, которые всё же меня больно жалят. Какой мне смысл жить?       Открываю глаза — в комнату совершенно без спроса ворвался алый рассвет, такой яркий и непродолжительный, какой бывает лишь после холодных зимних ночей. Болезненная ломота в теле становится невыносимой, и мне хочется закричать — громко и истошно, так, чтобы меня услышала каждая капля воды на запотевших стеклах, каждая клеточка живого или жившего когда-то организма, но увы, с моих потрескавшихся искусанных губ срывается лишь тяжелый выдох. Вокруг все тихо и мертво; мне кажется, что мертв я сам — да я уже и не помню, когда я чувствовал себя живым. «Только с ним. Только с ним, но сейчас его нет рядом…» Злость появляется из ниоткуда, в какой-то момент мне хочется ломать и крушить всё вокруг, но досчитав до десяти, я кое-как нахожу душевное равновесие и хоть немного успокаиваюсь. Мне вдруг становится страшно от этого беспощадного кровавого рассвета, заставшего меня, такого одинокого и больного, совершенно врасплох. А что если это рассвет последний в твоей проклятой жизни? «Ты никогда не узнаешь о том, как мне было плохо, насколько мне было плохо, черт возьми, без тебя.» Я кое-как встаю, наступаю на валявшуюся на полу тетрадь и вырываю оттуда пару листов. Блять, мне нужна ручка или карандаш, что угодно, чем бы я смог писать. Блять, блять, блять… Ну где же?! Меня снова трясет от злости, и когда я всё же нахожу старую ручку с цветными чернилами, с грохотом валюсь на пол и начинаю писать. Я пишу, пишу, стараясь выместить на этих жалких клочках бумаги всё то что, что у меня сейчас внутри, всё, что я чувствую своим бредовым больным разумом. Я уже никогда не смогу вылечится. Ни-ког-да.       «Вернись. Пожалуйста. Вернись. Вернись. Вернись. Вернись. Вернись…» Я пишу, я пишу это слово десять или двадцать раз, словно бы от количества исписанных чернил расстояние между нами станет короче. «Пожалуйста, прошу. Я понял, я всё понял, все до малейшей детали, абсолютно всё, что ты мне когда-то говорил. Я сделаю все что ты скажешь, прикажешь, попросишь, не важно… Мне ничего не нужно кроме тебя. Я понимаю, что после того, как ты ушел, я престал жить. Я умер в душе, но я всё еще волочу за собой свое жалкое существование, и это ужасно, мерзко и бесполезно. Знаешь, вчера я хотел покончить с собой. Да, но веревка порвалась и ничего не вышло. И это уже который раз, если бы только знал… Я не знаю, что держит меня на этом дрянном свете, не знаю зачем это все, сколько от меня пользы и сколько вреда. Я знаю, что я мерзок тебе, что ты не хочешь меня знать и видеть, что ты жалеешь обо все что было, да я знаю, но пожалуйста…»       Я трогаю негнущимися пальцами следы на своей шее и чувствую, что мои глаза начинает щипать предательская влага, руки трясутся, но это меня не останавливает. Сейчас мне действительно слишком плохо, чтобы я мог оценивать то, что я делаю.       «Пожалуйста приди и убей меня. Убей. Я так больше не могу. Мне плевать на всё. Все что я когда-то любил потеряло смысл, выцвело, полиняло, исчезло, перестало существовать. Ничего на этом свете не заставит меня снова улыбаться, кроме тебя. Мне больше незачем жить. Я не вижу никакого света, потому что вокруг лишь темнота, лишь страх и боль, поглощающие меня всё больше и больше с каждым прожитым мною днем. Я стал слишком много принимать… Да, ты же знаешь об этом, но наркотики не убивают меня и не причинят мне столько боли, сколько причиняешь ты своим отсутствием. И я слишком слаб, да, да я слишком слаб чтобы жить и бороться. Да, я ебанный слабак, черт возьми! Я ничтожество в телесном облике и я очень, я безумно хочу положить этому конец.»       Солёная капля падает на лист бумаги, оставляя мелкое размытое пятно.       «Если ты хочешь знать, моя единственная любовь — это ты. Да, я люблю тебя. Я люблю тебя, поэтому и прошу тебя меня убить. Потому что мы никогда не будем вместе. Какой смысл жить в этом проклятом мире, зная что ты где-то рядом, но не со мной? Знаешь, видеть тебя каждый день таким довольным рядом с новой девочкой, которой ты запудриваешь мозг, знаешь, это невыносимо. Да, да, я конечно рад, что у тебя все хорошо, но это видеть слишком… Слишком тяжело. А значит больше смысла нет. Больше ничего нет.»       Я долго смотрю на написанное мною слово мы и понимаю насколько это абсурдно. «Мы». Нас нет. «Забудь, тупой неудачник. Ты просто неудачник, которому всегда везло, твоей заслуги нет ни в чем.» Я практически слышу его голос и, снова взглянув на это слово, несколько раз перечеркиваю его, ещё и ещё, пока бумага не порвется, а затем со злостью кидаю это все в сторону и утыкаюсь лицом в свои трясущиеся колени. Я сдавленно кричу, но мой крик вряд ли просочится сквозь бетонные стены или чьё-то такое далёкое каменное сердце. Валюсь на пол, тело пронзает жуткая боль, начинаются мучительные приступы удушья, вспышки яркого света перед глазами, череп словно бы сверлят отбойным молотком. Я не знаю сколько это длится, я уже не слышу своего крика, я чувствую лишь боль во всем теле, прожигающую меня насквозь, словно я весь плаваю в густой кипящей смоле, погружаюсь в неё с головой, пока она поступает в мои дыхательные пути и в мой желудок. Мне казалось, что из моего рта шла пена, тело билось в судорогах, но сознание уже покидало меня, поэтому мне было всё равно, абсолютно всё равно…       Если я и кричал, то я умолял всех известных мне богов о том, чтобы они забрали мою грешную душу из измученной плоти, потому что терпеть было невыносимо. За что мне такие пытки? За что?! Я никогда больше не буду принимать, но я заранее знаю насколько лживы мои слова. Я буду принимать наркотики, буду до тех пор, пока это белое порошковое зло окончательно не убьёт меня.       Чудовищно невыносимо.        Это передозировка. Я не помню какая по счету. Я сбился.        Я скоро умру.       После приступа моего мучительного безумия мне снится на удивление приятный сон. Возможно, когда-то это происходило всё наяву, а сейчас лишь воплотилось в подобного рода воспоминание, возможно этого не было никогда — я не знаю, да впрочем это и не важно. Возможно, это всего лишь защитная реакция моего организма, жалкая попытка приглушить всю эту безумную боль. Самое главное, что где-то в глубине моего сознания всё же осталось что-то светлое, чистое и неиспорченное, что-то, что я так боюсь показывать в реальности, что со временем мне пришлось это вовсе уничтожить. Я так удивлён этому, ужасно удивлён, словно бы меня действительно подменили и всё это было не в моей голове.       Небо стояло такое чистое и высокое, что хотелось окунуться в него головой, утопая в этой свежей и бескрайней светло-синей прохладе. Я лежал в траве и смотрел в эту глубочайшую высоту, и всё внутри меня было настолько спокойно, хорошо и умиротворенно, что, казалось, сейчас я практически счастлив. В моей голове не осталось никаких тревожных мыслей, страха и холода, которые мучали меня так давно. Мне кажется, что прошла целая вечность, пока я вот так вот лежу и потом наконец-то поднимаюсь, оперевшись на локти. Оглядываюсь по сторонам — все вокруг такое обновленное, цветущее и зелёное, что мне просто не хватает моих лёгких чтобы полностью вдохнуть весь этот чистый травяной аромат. Я слышу тихие шаги за своей спиной, и не успеваю опомниться, как чьи-то тёплые ладони закрывают сзади мои глаза. Это так неожиданно и в то же время так мило, что я невольно смеюсь. — Узнал? — я не вижу его лица, но знаю, что сейчас он улыбается. — Да, это Уильям, я узнал. — Молодец, — он слегка треплет меня по волосам и падает рядом на траву. — Ну как, нравится здесь? — Конечно, прям такая красота, я и подумать не мог…  — Вот, а ты не хотел, — Уильям ложится и раскидывает по сторонам руки. — Здесь наши уши могут отдохнуть от шума, от скрежета гитар, мы можем отдохнуть от вони тур автобусов и от всех знакомых рож… — Ты давно хотел этого? — Я? Да, конечно. Что, думаешь, я не устаю? — он кидает в меня сорванную траву, а я перехватываю его ладонь и вытираю с неё зеленоватые следы. — Ты испачкался весь, рубашку придётся стирать. — Да плевать, это не важно, — он смотрит в небо, потом на меня. — Эй, отпусти мою руку! — Нет! — я хочу приложить её к своей щеке, но он все же отдергивает руку, и я сдаюсь и ложусь на бок рядом с ним. — Прекрати, не надо! — тон его голоса мягкий, он слегка толкает меня, и я улыбаюсь.  — Уильям. — Что? Отстань от меня, — он не смотрит в мою сторону, а я не могу оторваться от того, что бы не смотреть на его лицо. — Уильям, здесь все равно никого нет. — Здесь никого нет, только мы. В этом и весь кайф, — я слышу как он вздыхает и вижу, как подниматься его грудная клетка. Я приподнимаюсь и кладу голову на его плечо. Он, на моё удивление, приобнимает меня рукой. Боже, почему это так приятно? — У тебя острое плечо, но мне нравится. — Нравится моё плечо? — Да, и ты тоже. — Курт, ты хоть понимаешь как это по-гейски? — Эта фраза звучит довольно смешно, учитывая то, что мы лежим практически в обнимку. — Понимаю. Очень даже понимаю. — Это всё чертовски по-гейски! — он хихикает, а я наслаждаюсь моментом. Я понимаю, что сейчас, именно сейчас я должен сказать ему кое-что важное. Хотя это все сплошные глупости, но я должен. — Я бисексуален, Уильям. Я… Я люблю тебя, — мне неловко, но я осмеливаюсь посмотреть ему в глаза. Он вздыхает и молчит. Вздыхает и молчит. Молчит. — Что? Скажи что-нибудь? — я не выдерживаю этой долгой паузы. — Ты правда любишь меня? — парень выглядит удивлённым и слегка ошарашенным. — Да, Уильям, я люблю тебя уже давно. Больше всего тебя люблю, — я утыкаюсь носом в его плечо, сам поражаясь тому, какую нежность я испытываю к этому человеку. Мне хочется чтобы этот момент продолжался вечность; я хочу расцеловать его всего и никогда не отпускать. Мне хочется вот так вот бесконечно лежать рядом с ним в этой высокой траве, забывая все те ужасные вещи, которые когда-либо происходили, мне хочется лишь обнимать его, держать его тёплую ладонь в своей руке, снимать травинки с его мягких волос цвета пшеницы, и дарить ему всю любовь, на которую я только могу быть способен. Он снова мочит, поглаживает меня по голове, и я рад, что он не сердится. Мне кажется, что парень в растерянности. Хотя, я даже не знаю как бы я реагировал, будь я на его месте. — Прости меня, за то что я был так груб. Когда-то я все же должен был попросить у тебя прощения за все… «О боже, неужели он просит у меня прощения?!» — Каким бы ты ни был, я все равно тебя люблю, — я смотрю в его бирюзовые глаза цвета неба и забываю обо всех обидах и всем плохом. — Прости, что я вёл себя как последний ублюдок. Я не имел права причинять тебе все эти страдания… Тебе было больно… — Уильям морщится. — Прости меня, — он целует меня в щеку и прижимает к себе. — Не вини себя, слышишь, все хорошо, — мы смотрим друг другу в глаза, и я чувствую невероятную теплоту, которой прежде всего никогда между нами не было. Я беру в ладони его лицо и наши губы сливаются в поцелуе. Его невероятный вкус, его мягкие губы, его дыхание сводят меня с ума, и я весь покрываюсь мурашками. Мы растворяемся друг в друге, обнимаем друг друга, наши молодые тела жаждут этой безграничной нежности и любви. Да, сейчас я хочу именно нежности. — Ты невероятный, — я шепчу ему на ухо, и после этого мы оба решаем подняться наконец с травы. Он весь в пыли и травинках, да и я тоже; я смеюсь и пытаюсь кружиться с ним в каком-то безумно танце, обнимать его, залазить на него, мне хочется постоянно касаться его, и я не могу сопротивляться этому. — Залезть на меня хочешь? Да? Подожди, ещё рано! — он смеётся, а после бежит за мной, хватает и открывает от земли. — А, ты с ума сошёл! Отпусти, Уильям! — Нет, не отпущу! Ты доигрался, всё. Он такой стройный, но в то же время сильный, и я восхищаюсь этому и понимаю, что никогда никому не отдам его. Никогда. Мы идём по цветущим полянам, может быть, полчаса, а может час. Я не знаю, ведь счастливые часов не наблюдают, а сейчас я был абсолютно счастлив. Мы болтаем обо всем на свете, я несу всякую глупость, он смеётся, время от времени целуя меня, и я уже не могу терпеть до того, как мы дойдём до нашего уютного домика в лесу. — Вот мы и дошли наконец. — Ты хочешь есть? — я снимаю свои кроссовки и топаю босыми ногами на маленькую кухонку. — А что у нас есть? Я достаю стаканы, наливаю холодного молока и открываю пачку ванильного печенья. — Идём, я тебя жду. — О, натуральная здоровая еда! — Уильям появляется в нашей кухне, и я вижу, что он умылся прежде чем прийти. — Да, натуральная, прям как мы с тобой. — Я не помню когда я ел что-то нормальное, — он так мило кушает печенье, что я улыбаюсь от его вида и стряхиваю крошечку с его уголка губ. — И когда пил что-то, в чем нет алкоголя, да? — Да, — он на секунду становится серьёзнее. — Да, знаешь, я не хочу больше пить. Это все убивает меня, это убивает нас… Я подумал… и понял, что я больше не хочу умирать каждый день. Все можно вернуть, кроме жизни. Я хочу жить, я так молод, у меня столько возможностей, известность… У меня есть все, и я… Я не хочу этого терять. — Да? Ты серьёзно? Боже мой, я так рад! — я не выдерживаю, ставлю стакан на стол и кидаюсь ему в объятья. — Я так рад за тебя! — Эй, ну осторожнее, — Уильям неловко пытается отвернуться от моего приступа радости. — У тебя правда есть все, что ты пожелаешь. — У меня есть ты, как никак! Да, мой мальчик? — Твой, конечно твой, — я чувствую себя какой-то глупой влюбленной школьниц ей, да ну и черт с ним. Пока я завороженно смотрю на него, Уильям снова подхватывает меня на руки, и несёт меня в нашу маленькую спальню. — Так и будешь меня на руках носить? — Да, и мне нравится это.       Он кидает меня на кровать, сам быстро снимает одежду, так, что я не успеваю налюбоваться его подтянутым телом, до того, как он нырнёт ко мне в объятья, волна его страстных поцелуев накроет меня с головой и я начну в них тонуть, не ожидая спасения. Он целует мою шею, проводит языком по кадыку, и я выгибаю спину от удовольствия. Его руки блуждают по моему телу, направляются к области паха, и вот уже его ладонь мягко сжимает мой вставший напряжённый член. Из моей груди вырывается стон, а парень продолжает мне дрочить, целуя при этом мой плоский живот в области пупка. Он проводит языком по дорожке волос к моему паху, затем поднимается и целует меня, вбирая в себя и приглушая мой громкий стон. — О-ох, Уильям, что же ты делаешь со мной? Он не отвечает, лишь продолжает свои мучительные ласки, и вот уже его влажный язык касается головки моего члена. — А, Уильям… Ты…? — он что собирается мне делать минет? Я слишком возбужден, чтобы трезво оценивать ситуацию, и я не пытаюсь его останавливать. Но, он никогда раньше не делал этого! Я начинаю громко стонать, когда мой пульсирующий член вдруг оказывается у него во рту. Это невероятно, и я с силой впиваюсь пальцами в простыню — это уже слишком! Боже, неужели он прямо сейчас делает мне минет? Я так долго, я безумно долго мечтал об этом, и сейчас это происходит! Я кричу и дергаюсь от удовольствия, а он прерывается, нежно целует сквозь поросль волос мой низ живота, а потом снова продолжает, и мне кажется, что я сейчас кончу. — Ах, Уильям, боже, — я вне себя от возбуждения, и оно нарастает все сильнее и сильнее. Он резко закидывает мои ноги себе на плечи, так что я и все мои интимные сверхчувствительные зоны оказываются доступны ему. Парень проводит языком по моей мошонке и подходит к самому анусу, заставляя меня вынуть спину и громко хрипло простонать. О боже, он ласкает языком мой сфинктер, при этом дроча мой член, и я весь извиваюсь, как уж на сковородке, от этих невероятных ощущений. После этого он снова сосёт мой член, плавными движениями вводит в меня свой палец, растягивая меня, и у меня все внутри меня переворачивается от безумного наслаждения. Наступает момент, когда я вот-вот кончу, как он перестаёт мне отсасывать и одним движением переворачивает меня на живот. Мой любовник покрывает мою шею и спину горячими страстными поцелуями, и я уже полностью готов к его проникновению. — О-ох, Уильям, возьми меня! — Ты хочешь этого? — его голос стал гораздо ниже и сексуальнее, и от его слов я ещё больше прижимаюсь к нему всем телом, и пытаюсь тереться об его половой орган. — Да-а, пожалуйста, да-а, — я умоляю его трахнуть меня. Он вводит в меня то один, то два пальца, а я дергаюсь и безумно хочу ощутить в себе его член. Доведя меня по предела, он наконец то входит в меня, сразу и полностью, и я вскрикиваю от этого; я понимаю, что я так давно не ощущал его в себе. Я кричу, извиваюсь и дергаюсь под ним, как последняя шлюшка, насаживаясь на его большой член, и мне это безумно нравится. Я хочу принадлежать ему, я хочу чтобы он был только моим, я обожаю его, и я обожаю наш невероятный секс. Мы кончаем почти одновременно, я выкрикиваю его имя и понимаю, как давно я не испытывал такой яркий оргазм, как сейчас. Мы падаем на кровать, потные и горячие, испачкавшиеся в сперме друг друга. Я долгое время не могу прийти в себя, Уильям дышит мне в грудь, и я понимаю, что я абсолютно счастлив. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Я шепчу ему это, и я понимаю, что я готов говорить ему это вечно. — Я люблю тебя, Уильям.       Вдруг я слышу какой-то резкий звук, и я понимаю, что все вокруг меня смутно расплывается. Больше нет Ни Уильяма, ни меня, ни нашего дома, ни-че-го. Я понимаю, что это был всего лишь мой галлюциногенный сон, что я всего лишь уснул, и этого всего не было. Меня охватывает дрожь от холода, перед глазами все кружится, словно бы на карусели, и какие-то мгновения я не могу понять, где я и что со мной. — А-ха-ха, — я слышу чей-то до боли знакомый смех. — Ну ты и псих. Наконец-то чёткость зрения возвращается ко мне, и я вижу того самого человека, которого я сейчас только видел во сне. — А-а-а, что ты… — я настолько ошеломлен, что не могу ничего ответить. Грань между сном и реальностью стала размытой, и это довольно пугающе. — А-ха-ха, «пожалуйста приди и убей меня», бля-я-я, «вернись, пожалуйста, вернись» — его тон голоса становится ироничным, потом он снова заливисто смеётся, а у меня к горлу подступает тошнота. — Что ты… Он так и не может перестать хохотать, держа в руке какую-то бумажку, и лишь потом до меня доходит в чем дело. — Положи на место, — я говорю, чувствуя что меня сейчас вывернет на пол. — Это не тебе, положи. — Как это не мне? А кому же? Тут написано моё имя. Твоим почерком. Или у тебя есть ещё один Эксл? — Блять, отстань, мне плохо… — я снова вернулся в реальность, а ведь в ней мне постоянно плохо. — А-а-а, я понял! У тебя есть ещё один Уильям, да? Уильям, имя которого ты кричал во сне. — Роуз никак не успокоится — ему нравится меня добивать. — Что? Не-е-ет, нет, отстань… — меня все же тошнит прямо на пол, и мне кажется, сейчас я выблюю все свои кишки. Это отвратительно, и когда это все же прекращается, я бессильно падаю на пол, где осталось относительно чистое место. — Фу-у, ну и безобразие! — Эксл морщится, заходя в комнату, и протягивает мне стакан воды. — Пей, — чёрт, я реально удивлён этому. Я удивлен тому, что он принес мне воды. Эх, что же со мной стало… — Как ты… Как ты пришёл сюда? — это все что мне удаётся промямлить. — Письмо твоё прочитал. Где ты зовёшь меня и просишь тебя прикончить. Как я мог не прийти? Какое-то время я пытаюсь это осмыслить, потом все же понимаю, что он до сих пор смеётся надо мной. — Нет, ну я серьёзно… — И я тоже. — Он ходит по комнате, затем останавливается и смотрит на меня сверху вниз. — Ты в моей квартире вообще-то, чувак. Это нормально? И ты здесь все обоссал и заблевал! И ты не понимаешь этого, потому что ты ебанный алкоголик. Что? Я в его квартире? Хоть убейте меня, но я этого не помню. — Эксл… Эксл, я все объясню… — Не надо мне твоих объяснений. Трезвей и убирайся здесь. Чтобы все было чисто, как раньше! Потом проваливай, и отдавай ключи. Я тебя больше сюда больше никогда не пущу, как ни проси. — Но ведь здесь и раньше не было чисто, — парень останавливается и смотрит на меня, как на кусок дерьма. — Что?! Ты меня злить собрался, да? Поверь, лучше этого не делать! — он злобно ухмыляется, и я правда думаю, что сейчас не время ему противоречить. — Хорошо, я все уберу… — это все, что я могу ответить. Мне плохо или мне хорошо — я нахожусь в полуадекватном состоянии, но что-то все-таки понимаю. — Эксл, ты уходишь? — Да. — Стой, и что, мы разве не поговорим? — А о чем нам говорить? — он заходит в комнату, пододвигает стул и садится рядом со мной. — О чем нам говорить? О том, что я когда я пришёл я видел, как ты спишь, и как кричишь во сне моё имя? Или об этих бумажках, где ты опять же, просишь меня тебя убить, прийти к тебя, спасти тебя… Об этом? Блять, мне становится ужасно неловко — а особенно после моего сна, в котором мы поебались; ужасно неловко смотреть на его красивое лицо, на его длинные пальцы, на него всего. — Я сильно обдолбался, — пожалуй это единственное оправдание всему, что произошло. — Ты любишь меня. — Э-э-э, что…? — блять, блять, блять! — Ты любишь меня, Кобейн. И это не вопрос. — Я не могу сейчас смотреть на него. Черт, почему это так сложно. Я не знаю, что мне ответить. — Ты написал в оставленном мне письме, что я единственный, кого ты любишь. Я снова молчу и не знаю, куда мне бежать. Я не могу ни сбежать, ни спрятаться. — Вот и поговорили. — Парень встаёт и уходит из комнаты, оставив меня смущенного и растоптанного собственными же иллюзиями. Набравшись сил, я все же встаю, держась за стену, боясь, что он уже ушёл. — Эксл, подойди! — Я ухожу. — Пожалуйста, подойди ко мне! — Блять, Кобейн, ты заебал, — я слышу его шаги, и он появляется в дверях. — Ну? — Я люблю тебя. Парень закатывает глаза, словно бы для него это не новость. Во всем виновато это чертово письмо, которое я писал, пребывая в наркотическом бреду? Хотя, я думаю, что дело далеко не в этом. Он знал об этом раньше. Он знал, и убеждался в этом каждый раз, когда я приползал к нему, после всех тех гадостей, которые он мне делал. Он убеждался в этом каждый раз, когда я позволял ему брать над собой верх и плевал на свой характер. он убеждался в этом каждый раз, когда я заглядывал к нему в глаза или невзначай дотрагивался до него. Об этом всем и говорить не нужно было. Я просто тупой идиот, который запутался в себе и своей блядской жизни. Вот и все.  — Я знаю, Кобейн. Я знаю это.  — И это все?  — А ты ждал чего-то еще? — его стройная фигура приближается ко мне из дверного проема, а я не могу вспомнить когда еще я чувствовал себя так жалко и ущербно. — Ты ждал, что я тоже наконец-то признаюсь тебе в своих чувствах, сделаю тебе предложение, подарю тебе обручальное кольцо? Или что? Чего ты ждал? — Его звонкий голос пропитан сарказмом и насмешками, и слушать это — было настоящей пыткой для меня, по прежнему сидящего на полу и утыкающегося носом в собственные колени под его ироничным тоном. Вот он оказался вплотную ко мне и протянул свою жилистую руку с браслетами на запястьях (там даже вроде бы был тот, который я когда-то подарил ему, но сейчас это все было не так важно). Я смотрю на него помутневшим взглядом, и вспоминаю, каким родным, теплым и мягким он был в моем сне, и какой он сейчас, ледяной и покрытый шипами, такими же металлическими и острыми, как на его браслетах, о которые я снова больно уколюсь. — Вставай, хватит валяться на полу. Я проскользнул взглядом по его голубым полинялым джинсам, распахнутой плащевой куртке и, схватившись за его руку, все же смог подняться на ноги. — Вот, теперь лучше, — он улыбнулся, уже не так злобно, как полминуты назад. — Спасибо, — мой голос был сиплым и тихим, и, несмотря на то что, что сейчас мне было было трудно смотреть на него, я все же продолжал это делать. — Курт, ты хороший парень, — «ого, он даже вспомнил как меня зовут!». — Ты правда хороший парень. Ты талантливый, ты очень талантливый, тебя любят и будут любить миллионы, поверь мне. Твое имя войдет в историю. Я тебе обещаю это. Блять, зачем он все это говорит?! Зачем?! Ох, мне так мерзко от его слов… Я не хочу этого слышать, но решаю сейчас промолчать, и стиснув зубы, прислоняюсь к стене. — Ты красивый. «Что?! Он с ума сошел, да?! Боже…». Эксл положил мне руку на плечо, затем провел рукой по моим грязным спутанным волосам и коснулся большим пальцем руки моего уголка губ. — Ты очень красивый. Ну же, посмотри на меня! — Эксл, не надо, пожалуйста! Решил уходить — уходи! — Я пытаюсь отшатнуться, но вот одно мгновение, и я уже в его объятиях. — Ты такой горячий, — его руки движутся вниз по моей спине. — Ты чертовки хорош в постели, ты это знал? — Он шепчет мне это на ухо, его руки скользят по моей спине, спускаясь все ниже и ниже и вот он уже плавно сжимает мои ягодицы, так что я чувствую как у меня встает член. — Тебе нравится меня трахать, и все. Это все, что тебе от меня нужно! — я пытаюсь освободиться из его рук, но он продолжает меня держать. «Черт, это так приятно. Это слишком приятно — находится в его руках.» — Мне очень нравится тебя трахать, очень, Курт. И тебе тоже это нравится. Ну же, признайся, что ты хочешь меня. У тебя стоит прямо сейчас. — Я люблю тебя, придурок. Я. Тебя. Люблю. — Я слегка отталкиваю его, и мы смотрим друг другу в глаза. — Мне нужна любовь, понимаешь, мне нужна твоя любовь, а не грубая долбежка в зад! Не вся эта грязь, в которой мы находимся! — Разве грубая долбежка в зад не лучше всех этих соплей хер пойми о чем? — Нет, Эксл, не лучше… — Не лучше? Почему же? — Потому что я хочу большего! Потому что я хочу, чтобы ты меня любил! Потому что я хочу быть для тебя не просто очередной игрушкой, с которой ты играешь, а потом ее бросаешь на произвол судьбы! Хотя бы потому что мне больно! Мне больно, ты этого не знал?! — Я понимаю, что я срываюсь на крик, а он ошеломленно смотрит на меня. Затем его лицо снова оказывается слишком близко к моему. — Я не люблю тебя. И никогда тебя не любил. Больно? — Да, — это все, что я сейчас могу выдавить из себя. Я чувствую, что меня словно бы пронзили ножом где-то в области груди, и я не могу не вздохнуть ни выдохнуть, наверное, около минуты. Он уходит из комнаты, и я слышу как он громко хлопает входной дверью, а я все так же стою, парализованный его словами, и не могу пошевелиться. Кажется, проходит целая вечность, пока я наконец-то могу прийти в себя. Я понимаю, что сейчас я сам не свой. Он просто слово сказал, а на меня как будто вылили ведро кипятка — и вот я мечусь и не понимаю совершенно ничего. «Мне нужно на улицу, мне срочно нужно сбежать от сюда…» Ключи найти невозможно, и я решаю оставить входную дверь открытой. Плевать, там все равно нет ничего ценного, поэтому плевать.        Я выхожу из душного вонючего помещения и вдыхаю прохладный свежий воздух пригорода Сиэтла. Одежда на мне все та же, что и была — наверное, сейчас я похож скорее на бомжа, чем на рок музыканта; хотя это ведь только к лучшему, потому что выгляжу я сейчас на самом деле ужасно. Пожалуй, за последнее время я вот что понял: всем плевать на твою внешность, на то как ты одеваешься, на то, что ты ешь и сколько книг ты прочитал. Важно лишь то, что ты несешь в себе. То, какой ты сам. Можно иметь идеальные черты внешности, два высших образования, вести здоровый образ жизни и при этом быть пустым местом в этом бешеном потоке жизни. Можно быть самым лучшим и при этом остаться незамеченным. Можно быть самым щедрым и самым добрым и при этом оставаться нелюбимым. Дело далеко не в этом. Внешность — херня, шмотки — херня, соблюдение или несоблюдение правил морали — точно такая же херня. Это все не делает нас людьми, это все лишь оболочка, которая имеет свойства меняться под внешними факторами. Твоя истинная сущность, то что не изменится в тебе никогда — вот, что важно. А многие этого не понимают, поэтому и происходит повсюду непонятно что — и в кошельках и в душах.       Любовь. Зачем мне нужна любовь этого пафосного самовлюбленного эгоиста? Я иду, не разбирая дороги, абсолютно куда глаза глядят и задаюсь этим вопросом. «Зачем мне его любовь? И почему я люблю его?» Если честно, я не знаю на него ответ. Просто все происходит само собой, против твоей воли, и ты не можешь это предотвратить. Вчера ты даже не знал его, сегодня он твой друг, а завтра ты будешь готов ради него все. Как это происходит — я и сам не мог понять. Почему мне понравился этот человек, почему черт возьми? Потому что я видел в нем что-то близкое себе? Потому что он был похож на меня, и на самом деле, я ждал такой же взаимности? Потому что я где-то глубоко внутри думал, что если я так сильно люблю его, то и он, хоть когда-нибудь со временем проникнется ко мне чувствами? Он не будет меня любить, как бы я не старался и что бы я ни делал. Да, это все ужасно глупо, но все так похоже на правду, что мне нечего противопоставить.       Моё сердце всякий раз сжималось, когда я видел насколько ему было плохо, как он бывал подавлен, и это было похлеще, чем тысяча ножевых ранений. Мне так хотелось сделать все что угодно, лишь бы уменьшить, хоть чуть чуть облегчить его страдания, взять их на себя. Будь моя воля, я бы забрал все плохое, что когда-либо случалось с парнем, который вдруг так неожиданно для меня самого, стал дорог мне. Мне так хотелось подарить ему всю свою нежность и тепло, пригреться на его груди как маленький пушистый котенок, но он этого не хотел — ему ничего не нужно было, а я уже все руки стер до крови, пока пытался докопаться хоть до какой-то человечности.        Я забрел неизвестно куда, но мне все равно — я слишком погружен в свои мысли. Вокруг какие-то гаражи, и я останавливаюсь у кирпичной стены и пытаюсь мысленно воссоздать его образ перед собой.       «Нет так нет. Знаешь, я тоже устал. Устал постоянно пытаться стать частью твоей жизни, когда ты постоянно пинаешь меня за ее пределы. Я тебе не нравлюсь — хорошо, я больше не буду пытаться искать встреч с тобой. Противен тебе мой голос — не слушай мои песни никогда, а я никогда не буду тебе звонить. Не любишь меня — не люби, не нужно. Я смогу обойтись и без твоей любви. Смогу, я просто уйду и все, и ничего больше не будет. Ни-че-го.» Я чувствую как мои глаза наполнились соленой влагой. «Не люби меня, знаешь, не нужно. Я просто не достоин этого.»        Черт, я совсем не хочу проявлять свои эмоции, но вместо этого, все что я делаю — это постоянно развожу сопли.        Я поднимаю глаза в небо, я вдыхаю полной грудью и понимаю, что все, чего я сейчас хочу это забыть его. Того, с кем у меня связано так много, тот, кто был для меня действительно самым дорогим человеком последние годы, тот, кого я по-настоящему любил первый и скорее всего последний раз. Да, любил, люблю и сейчас; но он этого не понимает, ему это не нужно, и у меня уже нет сил это доказывать. Пошли к чертям все мои попытки, все мои признания, все мои планы о «нас», я больше не хочу об этом думать. Да, когда-то я мечтал о том, что мы будем вместе навсегда, что когда-нибудь он все же проникнется ко мне хоть каким-то чувством, кроме ненависти и вожделения, которые были между нами. Он ненавидел меня, потому что в его понимании я лох и неудачник, просто какой-то слабак во всех отношениях, а он таких людей всегда презирал и по сути на них плевал. Да, я действительно всегда был лохом от того, что позволял ему так поступать с собой, так нельзя. нужно иметь гордость, самоуважение… Хотя какая там гордость, когда он трахал меня когда и как хотел, а относился ко мне так же, как к одной из своих девочек, которые постоянно вились вокруг него. Блять, это всегда так раздражало! Словно бы он не видел как во мне каждый раз закипала ревность, как мне хотелось оттащить его от них и сказать ему, сказать прямо в глаза, что он только мой… Но он не мой и никогда моим не был. Я просто сам обманывал себя все это время. Я снова шагаю неизвестно куда, пряча лицо от случайных прохожих, и горько усмехаюсь от того насколько я был глуп и слеп все это время. «Нет, я просто был влюблен в человека, которого нельзя любить.»        Сам не знаю как, но я забрел в какой-то тихий безлюдный квартал, где мы часто бывали с ним вместе. Я шел, пиная кедами попавшиеся на пути мелкие камни, и уныло озирался по сторонам. Вокруг были одни гаражи, какие-то сомнительные кафе с выцветшими от солнечных лучей вывесками, в которых лучше было не питаться, рядом была небольшая спортивная площадка, с баскетбольными кольцами, в которой несколько подростков гоняли мяч. Я остановился у автомата с напитками, делая вид, что копаюсь в карманах в поисках нескольких долларов (ого, оказывается у меня даже были были с собой деньги!), купил банку диетической колы и зашагал дальше. В мой разум сами собой вырывались воспоминания, также, как однажды в мою жизнь ворвался Уильям. Да, пусть он будет Уильямом — это имя мне кажется более близким и родным, чем тот чужой и колкий сценический псевдоним.