На краю пропасти

Мин Юнги тихо крадется темными коридорами Хогвартса. Это не составляет слизеринцу никакого труда: быть ловким и незаметным — качества, впитанные, кажется, с молоком матери. Спустя какое-то время юноша оказывается на месте своего назначения — Астрономической башне, обдуваемой всеми ветрами в эту пору года. Однако кое-что не вписывается в планы Юнги: на обзорной площадке он не один. На самом краю, возле выступа, не огороженного перекладинами, стоит человек. Судя по очертаниям силуэта — юноша. Слизеринец не намеревался привлекать к себе внимания и посчитал, что лучшим решением будет прийти сюда в другой раз. Уже пятясь назад к лестнице, ведущей вниз, Юнги поскальзывается на мокром от недавнего дождя камне, отчего создает много шума, пытаясь удержать равновесие. Непозволительная ошибка для слизеринца, нарушающего правила школы и разгуливающего ночью по замку. В этот момент юноша, стоящий на краю, резко поворачивает голову, и Юнги с трудом подавляет в себе удивленный вздох: в лунном свете он видит перекошенное и блестящее от слез лицо Чон Хосока из Хаффлпаффа. Долгие тридцать секунд они так и смотрели друг на друга, прежде чем слизеринец решил сделать шаг по направлению к юноше у обрыва. — Пожалуйста, уходи, — хриплым ото слез голосом просит Хосок. Но Юнги и не думает исполнять эту просьбу, в очередной раз игнорируя старосту Хаффлпаффа, что, похоже, становится привычкой. — Что это ты собрался тут делать, Чон? — лениво тянет слизеринец в ответ, подходя все ближе. — Ты что, оглох?! — внезапно кричит Хосок, надрывая голос в конце и глотая безостановочно стекающие по лицу слезы. — Убирайся отсюда! Зачем бы ты ни пришел сейчас, уходи. Здесь занято! Такой реакции Юнги никак не ожидал. Всегда спокойный, улыбчивый и энергичный хаффлпаффец, кажется, сошел с ума. И то, что Чон, похоже, собирался совершить, ну никак не вязалось с образом уравновешенного старосты. От этого становилось жутко. Юнги не питал особой привязанности к Хосоку, ему просто было все равно. Иногда они с другими слизеринцами подшучивали над Чоном или его подопечными, порой эти шутки были злыми и опасными. «Но сейчас, похоже, веселье закончилось» — подумалось Юнги. — И что же, ты спрыгнешь? Хочешь, чтобы твои любимые хаффлпаффцы нашли утром отбивную вместо их любимого старосты, который всегда защищает от злобных слизеринцев? — вмиг став серьезным, проговорил Юнги. — Кто же тогда будет их надеждой? Или тебя зря так назвали, Хоуп? — юноша и сам не знает, зачем говорит все это, ведь ему должно быть все равно. Но что-то словно стучит в мозгу, заставляя нужные слова слетать с языка. — Тебе-то какое дело? Я никогда не мог помешать вашим забавам, что вы устраиваете над людьми. В твоей жизни ничего не изменится, Юнги, можешь не беспокоиться, — отвечает Хосок севшим голосом, готовым вот-вот взлететь вверх на несколько октав. — Брось, они ведь назначат нового старосту. А вдруг он будет еще скучнее тебя? Представляешь, если это окажется Кай? — слизеринец понимает, что говорит что-то не то, когда Хосок разворачивается и собирается молча сделать шаг в пропасть. Тогда Юнги будто каменеет, но лишь на доли секунд, чтобы в следующий же миг сократить разделяющее юношей расстояние и в последний момент схватить хаффлпаффца за капюшон мантии, потянув на себя. Слизеринец и сам не мог объяснить, откуда у него взялись силы отпихнуть Хосока на середину обзорной площадки, повалить на мокрый пол, усесться сверху и начать наносить удары кулаками всюду, куда только дотянется. Однако очень скоро Юнги выдохся и остановился, услышав задушенный всхлип. Хаффлпаффец лежал, прижимая руки к лицу и, видимо, уже не пытался сдерживать накатившую на него истерику. Решив, что в таком состоянии юноша уж точно не повторит свой заход в сторону обрыва, Юнги поднялся с него и сел возле стены, прислонившись к ней спиной. Какое-то время ночную тишину прерывали лишь негромкие всхлипывания Хосока, который все так и продолжал неподвижно лежать на полу. От этой картины у Юнги кровь стыла в жилах, пусть он и не хотел себе в этом признаваться. Было в этом отчаянии и безысходности другого человека что-то такое, что задевало слизеринца, хотя не должно было. Юноша всегда считал, что люди вправе делать со своей жизнью, что хотят, и ему нет до этого дела, пока ситуация не касается его самого. Что мешало просто уйти и вместе со всеми поутру найти кровавое месиво, бывшее некогда старостой Хаффлпаффа? Но нет, он остался, разговаривал и даже оттолкнул от пропасти. Зачем? Ответа Юнги не находил. Внезапно всхлипы прекратились, и слизеринец вновь обратил внимание на тело посредине обзорной площадки. Хосок так и оставался неподвижным, только убрал руки от лица. В лунном свете Юнги видел, как слезы продолжают стекать по щекам юноши, забиваясь в уши и волосы. Но хаффлпаффцу, похоже, было все равно. Его невидящий взгляд был направлен в небо, когда он негромко заговорил: — Все разговоры о надежде — чушь. Она ничего не меняет. Если врачи будут сидеть, ждать и надеяться — что, болезнь отступит? Я чувствую себя подлым лжецом, говоря первокурсникам не обращать внимания на шутки слизеринцев, мол «игнорируйте, и им надоест». Вам ведь не надоедает издеваться над слабыми, правда? И я не делаю ничего, чтобы придать силы своему факультету. Хоуп, гребанная надежда, — произносит Хосок, начиная хрипло смеяться над последними словами. Юнги даже не уверен, осознает ли тот, где и перед кем так своеобразно изливает душу. Но прерывать хаффлпаффца не хочется. Боль, сквозящая в словах сломленного юноши, отдается внутри глубоким пониманием. Пусть Юнги и кажется довольно безэмоциональным, но он не понаслышке знает, какого это сгорать заживо от съедающей тебя агонии и желания послать все к черту. Тем временем Хосок опять замолкает, все так же продолжая смотреть в небо. Слезы больше не стекают водопадом из его глаз, а истерика, кажется, поутихла. О ней напоминают лишь все еще мокрые дорожки от пролитых слез и рваное дыхание. Обещая, что проклянет себя за этот вопрос, Юнги все-таки решается произнести: — Что у тебя произошло? Хосок, все так же лежа на полу, поворачивает голову в сторону слизеринца. Их взгляды встречаются и лишь через пару минут, когда Юнги уже решает встать и уйти, считая, что суицидальный порыв старосты можно официально считать исчерпанным, хаффлпаффец вновь начинает говорить: — Моя сестра сошла с ума, мать умерла в той же психиатрической клинике три дня назад в драке с санитаром, отца из-за твоих ложных показаний приговорили к пожизненному заключению в Азкабане. Что мне, по-твоему, делать? Надеяться на лучшее? Сейчас я думаю, что быть слизеринцем, наверное, не так больно. Пусть ты и моральный урод, покрывающий преступников, но зато вместо твоей семьи в тюрьме окажется кто-то другой. У тебя будет все, пусть и руки твои окажутся в крови, образно выражаясь. Так зачем же тогда верить во что-то, надеяться, будто дело отца пересмотрят и найдут действительно виновного? Наверное, нужно всегда действовать слизеринскими методами, чтобы тебя и твою жизнь не превратили в помои. Все это время юноши неотрывно смотрели в глаза друг другу, будто соревнуясь в немой битве. Юнги чувствовал себя некомфортно, тогда как Хосок бросал вызов. «Хаффлпаффец явно окончательно пришел в себя», — решил Юнги и поднялся, собираясь закончить эту странную, такую бессмысленную и болезненную для обоих беседу. Потому что, как бы ни хотел слизеринец это отрицать, но слова Хосока вызывали в нем шквал эмоций: от протеста и желания возразить до презрения к чужой жалости к себе и слабости. Голос старосты Хаффлпаффа догнал Юнги уже возле самой лестницы: — Так, а ты зачем сюда приходил ночью? Остановившись на миг, слизеринец ничего не ответил и продолжил свой путь. Его честный ответ не услышит ни одна живая душа. «Чтобы спрыгнуть с башни, как и ты».