Hammering

Woodkid — Stabat Mater Бам. Бам. Бам. Бам-бам. Оглушающий стук барабанов сопровождал Мастера, казалось, всегда. Ритм, сводящий с ума каждым своим ударом. Мелодия, заставляющая задыхаться от ненависти, злобы. Никто не понимает. Никто не слышит того же, что и он, и от этого злости становится еще больше! Никто, никто не способен понять! Удары диктуют, они управляют им. Даруют редкие минуты тишины, когда он делает все «правильно», лишь их эхо слышно где-то вдали, позволяя банально выспаться. Стоит оступиться и каждый удар становится все громче и громче, пока не заглушит своим биением абсолютно все вокруг и внутри него. Мастер не помнит, какого было жить без этого проклятия. Словно и не было жизни до этого. Он не представляет, кем бы стал, не будь этой отвратительной трели, его вечного спутника. Порой ему кажется, что эти барабаны — вся его суть, без них он уже не возможен. Бам. Бам. Бам. Бам-бам! Удары никогда не были столь громкими, как сейчас. Он больше не может. Крик не вырывается из его рта, таймлорд просто опускается на пол, бьется о него всем, чем может, заходится в агонии. Мастер любит внимание, любит кричать о себе, чтобы его заметили, но не сейчас. Он молчалив в своей истерике. Доктор все же его находит. Как всегда, в общем-то. Они каждый раз находят друг друга, хотят они этого или нет, но у них это неизбежно, будто выбора нет. Но сейчас это было не удивительно, Мастер просто валяется у панели управления ТАРДИС. Док опускается рядом, прижав к себе колени и смотрит настолько горько, что, когда их глаза встречаются, Мастер чувствует эту горечь на своем языке. — Так громко, — голос звучит так, будто и не его вовсе. Он сломленный, тихий, очень уставший. Он точно не принадлежит тому Мастеру, которым его все знают. Доктор лишь хмурит брови и сжимает губы от непонимания: вокруг них абсолютная тишина, даже ТАРДИС гудит тише обычного. — Барабаны, — Мастер тяжело вздыхает. — Они так громко стучат, — словно в доказательство к своим словам он проводит длинными пальцами по своим ушам, смотря куда-то в потолок. — Почему, — поза не меняется, но глаза вдруг наполняются слезами и смотрят прямо на Доктора. — Почему никто не слышит их? Вопрос звучит на грани слышимости. Тихий всхлип, прогнанные быстрым морганием слезы, и он медленно садится. — Почему? — уверенно, но негромко, — Почему, черт возьми, никто их не слышит! — он резко срывается на крик и становится похожим на привычного всем себя. Лишь глаза выдают его. Он прикусывает губу и смотрит, смотрит безумно, с ожиданием и надеждой, а затем зло шипит: — Почему даже ты не слышишь их, Доктор? Док чувствует, что ему надо что-то ответить, он должен. Но ответа нет, он не знает, почему же с Мастером происходит это. Он пытается просто обнять, тянет руки, но его отталкивают, грубо отпихивают острым локтем в безразмерной толстовке. Но Доктор упрямый. Он поджимает губы и обхватывает чужое лицо ладошками. И тогда его глаза расширяются: он слышит. Безумный шум барабанов, ритм которых быстрее, чем его пульс, создаваемый двумя сердцами. Он перекрывает абсолютно все, мешает элементарно вздохнуть. Мастер же впервые за сотни лет его не слышит. Его голова занята звенящей тишиной, которую заполняет такое тихое «Не может быть. Слышу. Я слышу. Так чертовски громко… Тоже слышу», произносимое голосом Доктора. И, когда тот тянет Мастера к себе, прижимается своими губами к его, дарит мгновения долгожданной спасительной тишины, Кощей не отказывает себе в удовольствии наслаждаться ею как можно дольше — целует в ответ.