Маленькая душа

       Рядом с Хяккимару бродит неприкаянная маленькая душа, и эта душа — серебристый свет среди непроглядной темноты слепого — становится чем-то особенным. Не как души людей, монстров, демонов, не как отпечатки сознаний и стремлений. Не огонёк, не свечка, не постороннее мерцание, которое мимо пройдёт и исчезнет. Эта душа вертится рядом и никуда не хочет уходить.        Хяккимару поначалу всё равно, а затем он забывает, каково было идти куда-то без этого сопутствующего света.        Маленькая душа под боком становится чем-то привычным.        И оказывается чем-то шумным, звонким до невозможности. И завязывает ткань на голове мычащего Хяккимару. И отгоняет другой голос (так называют человеческий звук). И держит проклятую катану, боясь, что вот-вот Хяккимару ранит. Он ранит, он узнаёт — пусть впервые по голосу, но далеко не впервые по присутствию.        Маленькую душу зовут Дороро.        Дороро почему-то остаётся рядом, а почему — Хяккимару не спрашивает. Прочь не гонит, но и не держит, лишь потому что не знает, как держать. Маленькая душа со звонким голосом следует за ним по пятам, разговаривает с людьми вместо него и смеётся так заливисто и громко, что снова хочется прикрыть уши деревянными ладонями.        Только Хяккимару всё равно не прикрывает.        Он уже привык.        Дороро мешает ходить по углям, ибо «тебе будет больно». Дороро жарит рыбу и выменивает на какие-то металлические кружочки сладкие булочки у торговцев. Дороро скачет вокруг со своим «братец», и это обращение почему-то кажется Хяккимару не хуже, чем звучание имени.        Это не плохо.        Это «хорошо».        Дороро смеётся и едва догоняет длинноногого спутника, а ноги у него разные: живая и игрушечная.        Хяккимару хочет вернуть тело, а для этого нужно сражаться, и Дороро из-за него и его мечты в опасности, но в ус не дует: спокойненько прыгает рядом и всё ещё шумит и вертится. Прижимается по ночам к свернувшемуся рядом Хяккимару и утыкается в него, хотя он жёсткий и деревянный, а мягких рук, чтобы окутать теплом, у него нет. Но, может, Дороро так и нужно. Именно Хяккимару.        Братец.        — Я пришёл за тобой.        Ему бы глаза видеть! Однако и без глаз он слышит в голосе маленькой, но такой большой души слёзы, и улыбка сама просится на настоящее, родное лицо. Оно стоило того — сражаться, чтобы это лицо было. Чтобы оно улыбалось своими губами этому солнечному сгустку радости. Крохотному, хрупкому тельцу ребёнка, которое так легко повредить, но которое так бесценно.        Из всех людей.        Из всего живого.        Дороро стоит того, чтобы становиться демоном — Хяккимару даже не сомневается.        Верните её, верните его, верните свет, верните Дороро!        Пламя окутывает со всех сторон, но оно бесцветно.        Хяккимару — кукла с поддельными конечностями. Он не может даже обнять, не может вытащить из каменной ловушки, не может защитить.        Верните Дороро.        ...Руки живые и тёплые, и Хяккимару чувствует их своими, прикасается к пыльным камням и обвалам с трепетом новорожденного, но с ещё большим трепетом впервые прикасается к тому, чего никогда не касался пальцами. Перехватывает за пояс, чтобы поднять по верёвке наверх, к прекрасному пылающему небу. Дороро и впрямь маленькая, хрупкая, у неё тёплая кожа, хоть и вся в царапинах и ссадинах.        И у неё бесконечно красивое лицо. Искрящиеся глаза, и видеть, как она в изумлении раскрывает рот, поняв, что братец в кои-то веки на неё смотрит, весьма забавно. Хяккимару улыбается, снова и снова касаясь её щёк и заглядывая в лицо.        Не важно, как далеко они впредь разойдутся, потому что свою маленькую, но бесконечно храбрую душу Хяккимару никогда не забудет.        И при встрече узнает сразу. И Дороро узнает его, иначе зачем столько времени ждала?        Хяккимару стоит на своих ногах среди золотого рисового поля. Улыбается своими губами, смотрит с нежностью сердечной своими глазами. И протягивает бегущему навстречу силуэту свои руки.        Дороро прыгает в его объятия, как всегда то делала.        Маленькая душа тёплая, и это единственное, что Хяккимару когда-либо в мире по-настоящему желал обрести.