Зеленоглазое чудовище

***

      Он притягивает меня к себе за грудки, будто ударить хочет, но спустя секунду врезается яростным, жёстким поцелуем.       У меня до сих пор в ушах звенит обвиняющий крик Беверли, когда я без объяснений сваливаю из квартиры, едва не падаю через порог на дрожащих ногах. Сердце как у зайца стучит, и до дома Эдди я долетаю, казалось, со скоростью света.       Он сминает мои губы, обводит по ним языком, глубоко, страстно, нестерпимо. Будто жизнь на кону и минутой позже, минутой раньше - уже смерть. Поцеловать нужно именно в этот, нужный, правильный момент.       — Ты бежал что ли?       Эдди улыбается и снова вгрызается в мой рот. Ненасытно, вкусно целует, будто не губы, а сладкую конфету посасывает. Присасывается ко мне и зубами оттягивает пухлую губу, не жалея.       — Просто замолчи. Ты всю душу мне вытрахал. Как можно т а к о е писать мне, когда я сижу в окружении ребят?       Венка на его шее бешено пульсирует, и я приклеиваюсь туда языком, кончиком скольжу по ней, и ощущаю, как Эдди дрожит. То ли от смеха, то ли от возбуждения.       — Так в этом же и прикол, — он выдыхает и гладит меня по плечам. Лицо как у нашкодившего ребенка - вроде и стыдно, что стены размалевал, но в то же время было так весело, — тебе же понравилось.       Как бы в подтверждение своих слов опускает руку на мой пах и осторожно, играчи пробегает пальцами. Губы немеют, будто наркотик какой по вене пускаю, а не его целую.       Эдди останавливается на секунду и рассматривает меня, точно я пришелец с планеты Нибиру. Мы всё ещё стоим в прихожей, я придавливаю его к стене, напираю всем весом, и даже не думаю о том, что если выйдет его мама, то конец света настанет гораздо раньше, чем обещали.       Эдди будто мысли мои читает:       — Её нет дома.       И этой фразы мне хватает, чтобы снова притянуть его к себе ближе, щекотнуть своим дыханием, как за секунду, чтобы поцеловать, услышать:       — Ты точно этого хочешь?       Я упираюсь в него ноющим, уже причиняющим боль возбуждённым членом, дышу, будто бежал марафон, а он спрашивает, хочу ли я? Я хочу его со средней школы. С того момента, когда в самый первый раз увидел в объятиях придурка-неформала, который пихал свой противный язык ему в рот, ни капли не стесняясь, что Эдди пятнадцать, а ему восемнадцать. Хочу, когда он каждый раз рассказывал, как и с кем проснулся на этот раз, и в какой позе кто кого трахал, настолько он любил поделиться со мной всем. Хочу так сильно, и не только сейчас. Не только на один разочек, быстро, горячо и испепеляюще. Хочу, чтобы это повторялось снова и снова. Охуеть, как хочу.       — Ты просто не представляешь как.       Целую его в изгиб шеи и прячу глаза, которые тут же меня выдали бы. Почему-то упираться стояком, тереться, разжигая возбуждение по телу, не стыдно, а в глаза заглянуть страшно. Будто на ногах не устоишь и грохнешься малодушно от одного ответного проникновенного взгляда.       Эдди запрокидывает голову и шея, чистая, молочно-кремовая, так и просится поставить свой "автограф". Он коротко выстанывает, когда я зубами оставляю свой след, свою метку, потому что боюсь затеряться среди многих. Быть одним из большинства.       — В спальню. Не здесь.       Был в его комнате миллион раз, а сейчас из-за нервов даже забыл куда идти. Если бы он не придерживал меня под локоть, не направлял, я бы свалился ещё на лестнице.       — На кровать.       Краткими обрывистыми предложениями он говорит со мной, и мне ещё никогда никому не хотелось так сильно подчиняться, как ему.       Он не приказывает, но звучит так, будто выбора у меня всё равно нет. Эдди уже знает, что я до одурения с ума по нему схожу, и уже точно никуда не денусь. Пока только не понимаю, хорошо это или плохо.       — Чёрт. Дай мне минутку.       Я застываю перед кроватью и прикрываю веки. Комната кружится перед глазами, а ноги робко подкашиваются. Ещё никогда мне не было так страшно. Будто нет права на ошибку. И это так глупо. Ведь ничего ужасного не произойдёт.       Эдди выглядит увереннее, и я не удивлён. Он понимает, что делать, он чувствует себя, как в своей тарелке. Понимает, насколько привлекателен, и как использовать свои лучшие стороны. Я же вряд ли дотягиваю до той высокой планки, которую он привык держать.       — Всё хорошо? Ты весь белый.       Каспбрак останавливается у края кровати, тем самым будто символичную черту проводит – ещё шаг и пути назад нет.       Я молча киваю, мысленно считаю до десяти (его, кстати, старый способ, чтобы успокоиться, приостановить панические атаки), и чувствую, как сердце грохочущими, переполняющими толчками рвётся из груди. Девять. Десять.       — Неужели Ричи Тозиер чего-то боится в этой жизни?       Эдди подходит ближе, и лукавая, едва заметная улыбка трогает губы. Совсем как в детстве, якобы говоря «слабо, что ли?». Я понимаю, что он подбодрить хочет, перевести всё в шутку, и от того, что он не отказывается, не злится из-за моего внезапного ступора, я чувствую невероятную благодарность.       — Самую малость, — отвечаю в его стиле и ощущаю, как крепко Эдди сжимает мои плечи. Откуда в нём только берётся столько силы.       Даже в свой первый раз я не вёл себя так по-дебильному. Наверное, это закон подлости. Когда хочешь, чтобы всё прошло идеально, обязательно всё пойдёт через жопу. Но сейчас действительно хочется не разочаровать. И из-за этого давление слишком велико.       — Давай сядем.       Он тянет меня за кофту на себя, сажает к себе на колени, но больше ничего лишнего не позволяет. Мне даже как назло ни одна шутка в голову не прилетает, даже самая избитая и пошлая. А это значит, я в полной пизде.       — Помню, меня вообще чуть не вырвало, когда был мой первый раз. Так переживал, что едва соображал что-то.       — Но это ведь не мой первый раз, — слабо протестую.       У Эдди небольшой шрамик на переносице – упал с турника - россыпь веснушек, которые не прячутся даже в зимнее время. Каждую мелочь готов рассмотреть лишь бы в глаза не глянуть.       — Мы должны были быть первыми друг у друга, знаешь, — говорит. — Я всё искал чего-то, сам не зная чего. Перебирал среди мусора и ещё удивлялся, почему всё не то. Вот ведь бред, да? Наверное, боялся на тебя замахнуться. Попробовать что-то настоящее, а не прикольчик на одну ночь. Такое уже так просто не обесценишь, не вышвырнешь из сердца. А мне так стремно привязываться к кому-то. Особенно после того, как свалил отец. Короче, полный пиздец.       — Это мне не стоило молчать столько времени. В этом настолько весь я. Помирать изнутри, но ни слова не произнести. Мне нужно было тебе намекнуть. Возможно, этого всего не было бы.       — Да я и так знал, — Эдди улыбается и кладёт руку на бедро. Очень чистой, очень непривычной для него улыбкой. Лишь бы снова не сработал этот «щёлк», и не объявился давящий своей сексуальной энергетикой Эдди. Который прикрывает этим все свои детские страхи и боязни. — Но мне хотелось, чтобы ты сам сделал шаг. Говорю же, ты иногда так смотрел, что трудно было не догадаться.       Сам не обратил внимания, как за разговором незаметно для самого себя клонюсь к нему ближе, дышу ровнее и не могу не восхититься Эдди. Хитрая уловка сработала, и меня уже не колбасит, словно я на эшафот иду, а не в кровать.       — Спасибо.       Он прекрасно понимает за что, и в ответ молча, по-лисьи щурит глаза.       — Подожди ещё благодарить.       Он чуть приподнимается и небрежно сбрасывает меня с колен. В этом жесте есть что-то дико забавное и вместе с тем щемяще трогательное. Мол, не волнуйся ты так. Это же я. Мы всё ещё можем позволить себе дурить и расслабляться.       Толкает ладошками в грудь, и с тихим вздохом я падаю спиной на кровать, провожу пальцами по холодному постельному белью и даже не могу мысленно сосчитать, сколько же раз я хотел оказаться здесь. В его кровати, в его объятиях, чтобы он нависал надо мной, на грани, шептал сорванным голосом. Когда мечты уже не мечты, а реальность, на долю секунды становится жутко. И ущипнуть себя хочется. Уж не сплю ли я? Но Эдди делает лучше. Усаживается на мои колени и улыбка, нахальная, хорошо мне знакомая, разносится горячей волной по моему телу. С ремнем он справляется меньше, чем за десять секунд, как солдат. Талант, блять, не пропьёшь.       Мой член вздрагивает от предвкушения, и стоит охуеть каких усилий, чтобы не накрыть его рукой. Я закрываю глаза, и все эмоции становятся до рези острыми, яркими, как вспышка на солнце. Главное не забывать дышать.       Ещё вечером я бы ни за что не подумал даже в самых смелых фантазиях, что эта ночь закончится так. Что Эдди, мой Эдди, жарко обведет своим умелым языком мой ствол, подрагивающий, изнывающий в его руках и медленно, не спеша начнет его посасывать. Господи боже, блять, о таком мне даже стыдно было бы подумать.       Я полностью в его власти, несмотря на то, что едва не трахаю его рот, едва не начинаю вколачиваться глубже в глотку, и это ощущение пиздец какое сногсшибательное. Допустимый контроль.       Эдди берёт глубже, помогает себе рукой, мягко, нежно поглаживает плоть, и когда я опускаю глаза вниз, потому что мне н у ж н о это увидеть, он вскидывает глаза, сталкивается со мной смелым взглядом, и я едва не кончаю от этого, вовремя вскидывая голову наверх.       — Держишься? — охуеть как вежливо интересуется Эдди, водя губами по головке члена, и мне даже сказать нечего, хочется, сука, перевернуть его на живот, и посмотреть, как он будет держаться, как ему хватит выдержки.       — Блять... Едва-едва.       — Хочешь быть снизу или сверху?       Быстро приподнимается на локтях и заглядывает мне в лицо. У меня пелена, туман перед глазами, а в голове кисель. Что?       — Мне можно выбирать?       Эдди смотрит на меня, будто я только сейчас узнал, что динозавры вообще-то вымерли. Он тяжело дышит, скулы горят от возбуждения, но взгляд серьёзный, сосредоточенный.       — Ну, конечно. Я же не знаю, как ты больше любишь.       — А ты? — мой хриплый, едва различимый голос лучше остального говорит, насколько невыносимо промедление.       — Когда как, — уклончиво отвечает Эдди. Дипломат хуев. Вижу, что он предоставляет мне выбор, и дикая, абсолютно невероятная идея подстёгивает меня, возбуждает от самой мысли. Если уж гореть, то гореть, сука, сгорая.       — Хочу, чтобы ты вёл.       У Эдди чуть расширяются глаза, но буквально через секунду он впивается жгучим, совсем другим поцелуем, и прижимается ближе. Понятия не имею, что меня дёрнуло за язык, но его лицо, его воодушевление подсказало мне, что всё будет в порядке и мне стоит довериться.       Мне захотелось предоставить ему свободу действий, захотелось самому отпустить ситуацию и довериться другому. Так, как никому раньше.       Не любит нежничания. Это я, блин, помню и повторяю как мантру. Стараюсь не сильно его лапать или покрывать поцелуями, но Эдди притягивает меня ближе за талию и длинными, подрагивающими пальцами проводит по моему животу. Спускается кончиками к бедрам, будто на пианино каком-то играет, снова возвращается выше, обводит набухшие, возбужденные соски, растирает их между двумя пальцами, сводя меня с ума, и боль, такая неожиданная, предательская накрывает слишком внезапно.       Эта комбинация - болезненного и приятного - заставляет меня притянуть его к себе. Схватить за волосы чуть жестче, чем положено, и Эдди стонет - не от боли, от удовольствия, и добавляет внутрь ещё один палец.       Мы оба тонем в коктейле противоречивых ощущений, оба терзаем губы, вгрызаемся друг в друга в дикой схватке непонятно за какую победу, и Эдди всё же сдаётся.       Терпение у него лопается, и резким, глубоким толчком он заполняет меня, и чувственный, звонкий стон разносится на всю комнату, заглушая все остальные звуки. Эдди прекрасен во всем. Даже когда теряет контроль.       — Ричи... Боже, как же охуенно.       Вышёптывает куда-то в уголок уха и замирает, даёт мне привыкнуть. Я едва шевелюсь, а низ живота горит таким блядским огнем, что на секунду кажется, будто у нас ничего не выйдет.       Но Эдди нежен, осторожен, больше не резок в движениях, и когда он начинает двигаться, то почти сразу умело меняет угол. И меня выгибает как по приказу, тело сводит от нарастающего удовольствия, и наощупь, не различая от наворачивающихся слёз, пытаюсь отыскать губы Эдди. Утыкаюсь в подбородок, касаюсь щеки, скулы, выцеловываю, казалось, всё, прежде чем добираюсь, наконец, до губ. Блять, а как можно быть с ним не нежным.        — Давай чуть быстрее.       Я даже не помню, чтобы произносил это, но мои губы хрипло произносят именно подобную просьбу, и Эдди тут же подчиняется, перехватывает меня в руках крепче, и остальное рассыпается в сознании в сплошной калейдоскоп из красок, ярких, пёстрых, что аж рябит перед глазами. И его лица, удивительно умиротворённого, блаженного, будто, наконец, нашёл то далеко забытое чувство чего-то искреннего, настоящего. Чего-то, стоящего иногда страдать.       И стоящего иногда рискнуть.