Часть 1
19 апреля 2020 г., 16:42
Примечания:
я не ставлю нецензурную лексику из-за _двух_ матов ближе к концу, но вы предупреждены
мне нравится называть дазая дадзаем в драбблах просто потому что
Небо заволокло дымом, диск солнца светился слабым оранжевым пятном над шпилем часовой башни. Чем ниже, к нижним эстакадам между виадуков и мёртвым трущобам, тем гуще и тяжелее серый, почти чёрный туман с требухой угля, тем сложнее дышать; закашляешься, прежде чем сумеешь вдохнуть хоть каплю чистого воздуха. Смотришь вниз — и не видишь земли, всё скрыл угольный туман. Между серых домов по узкой эстакаде сверху в тумане промчался грязный дизель-поезд, сбрасывая клубы пара вниз и сотрясая блоки, обрушивая камушки и мусор в грязь — здесь ни одна живая тварь не продержится больше нескольких часов: она просто надышится ядовитого дыма и задохнётся от осевшей в лёгких угольной пыли, пока её чахлое тело не будет погребено под слоями смога. Многих, кто здесь оказался по несчастливой случайности, так и не находили — в трущобах работают лишь механизмы-уборщики, раз в год очищающие мёртвые закоулки от груд пепла и сгребающие под себя всё, что попадается на пути, и неважно, живо это прямо сейчас или было ли это когда-то живым.
Отсюда, из трущоб, почти не видно дымного неба, зато отлично слышен шум гремящих и работающих заводов — махин, чьи аккуратные и тонкие кроны уходят в завесу смога, отделяющего пыльные низины от города, а чьи громадные, все в копоти, чёрные корни впиваются в землю здесь, в трущобах, и гул работающих внутри механизмов слышен на многие ярды и мили вперёд, как и вырываемый гейзерными толчками из их низов пар сквозь гигантские вентиляции во избежание перегрева систем. Да, конечно, основную часть города лучше держать чистой, а нижнюю можно загубить окончательно… Но никто не жаловался. Тень, успевшая перебежать под длинной и грохочущей тенью монорельса с одной стороны пыльной дороги на другой, искусно избегала света. Шумно выдохнул респиратор, зашумев крошечными лопастями воздухоотводов, и от шагов в разные стороны разлеталась угольная требуха, глуша любые звуки. Опасаться здесь нужно тяжёлых угольных товарняков, с ужасающим шумом проносящихся по эстакаде и поднимающих целые вихри, бури удушающего воздуха и угольных осколков, остатков, благо что их громыхание и предостерегающий гудок слышно издалека. Спускаться сюда, в трущобы, — нельзя. Запрещено законом во имя банального сохранения собственной жизни от смерти от удушья, и именно поэтому пыльная низина стала оплотом для всех, кто так или иначе от закона скрывался. И посетители здесь были свои, исключительно постоянные клиенты; новички сюда возвращались больше раза редко — после спуска сюда им либо везло успеть выбраться наверх до открытия эстакады, либо нет. Никто в трущобах самоотверженностью ради спасения живой душонки не блещет и не желает блистать, так что… Да, в низине каждый сам за себя.
Как странно бы то ни звучало, но те, кто находился непосредственно здесь, под городом, как раз единственные возвышались над системой.
Громкий гудок сотряс пыль со стен. Тень замерла, оглядываясь через плечо, и тут же, через секунду, бросилась со всех ног вперёд, шумно выдохнув через респираторную маску. Он немного опоздал в этот раз, и товарняк застал его в самый неподходящий момент. Любой другой бы уже через минуту погиб, не в силах вдохнуть, но этот… Эта тень просто растворилась в смоге за мгновение до того, как товарняк на бешеной скорости пронёсся мимо, набирая обороты, а переулок почернел, как ночью. Вихрь поднял с земли все те тонны угольной пыли, подкидывая вверх мусорные баки и всякий другой мусор, упавший сюда, и впечатывая его в стены, если не расплющивая до размера в жалкие несколько миллиметров. То был не гул — настоящий рёв бури, зачищающей трущобы от всего живого и одновременно в последний раз наказывая всех тех, кто нарушил закон и спустился вниз. Верный способ, на самом деле, избавиться от кого-то — просто сбрось его в пыльную низину и обруби все пути к возвращению наверх. Тело даже искать никто не станет.
Несколько минут проходит, как гул громыхающего угольного товарняка утих, а смерч постепенно улёгся, роняя со стен на асфальт всё то, что он поднял в воздух. Пепел, медленно после вихря оседающий вновь вниз, неофициально, но многие называли чёрным снегом, и чёрный снег служил хорошим вестником — опасность миновала и не прибудет в ближайшие несколько часов. Или час. Или полчаса. Во всяком случае, у случайно забрёдшей сюда души и случайно выжившей после бури, наблюдающей сейчас чёрный снег, есть время если не скорее выбраться наверх, не разбирая путей, то схорониться надёжнее и ждать того, кто знает выход из этого последнего места на земле. Ждать день, или два, или месяц, или несколько лет…
Тень была здесь гостем частым и потому незамедлительно, вынырнув из укрытия — щели в серой кирпичной стене — и сняв капюшон, встряхнув кажущимися тёмными здесь, но, вообще-то, каштановыми волосами, вскинула голову наверх, наблюдая за тем, как медленно падает, кружась, в абсолютной тишине чёрный снег, оставаясь на одежде чёрными разводами. Времени нет — нужно спешить.
Он не обратил внимания, как что-то, скрипнув шестернёй и сверкнув маленькими красными огоньками, исчезло в высохшей водосточной трубе, не оставляя от себя и следа, и потому вздрогнул, стоило чему-то маленькому и серому, но поблёскивающему, с тихим ударом выскочить из трубы прямо на одно из перил старого, давным-давно заколоченного крыльца. Красные огоньки-глаза сфокусировались на приближающемся человеке, быстро просканировав лицо без респиратора, стоило ненадолго оттянуть маску вниз, и, убедившись в верной цели, крыс прыгнул прямо на протянутую правую руку в перчатке.
Этих маленьких и юрких самодельных уродцев с шестерёнками под тонкими железными пластинами спины, обитыми бурой кожей, и тонкими мягкими трубками, шарнирами суставов на цепких лапках и осколками лезвий от выкидных ножей на месте передних зубов Дадзай узнает всегда — на таких в городе только один мастер. Крыса, встав прямо на ладони на задние лапки, широко открыла пасть — вмонтированные в челюсти пружины с блокатором позволяли открыть едва не на девяносто градусов, — и тут же послышалось сообщение из хриплого динамика до боли знакомым голосом:
«Доброго утра не желаю. Понятия не имею, где носит тебя сейчас, но будь так добр — зайди ко мне. Прямо сейчас».
«Ого, мёртвые заговорили. Да как же, не знаешь, где я. Так я и поверил!» Пружина щёлкнула, и пасть захлопнулась. Крыса склонила голову в сторону, просканировала лицо прослушавшего сообщение ещё раз и, пробежав по руке на плечо, прыгнула куда-то на стену. Дадзай только усмехнулся, поправив респиратор и зашагав дальше, но, стоило завернуть за угол, как та же самая крыса появилась перед ним, прыгнув на ржавый подоконник заколоченного окна и спрыгнув после прямо под ноги, преграждая путь, и вновь раскрыла пасть:«Это срочно, Дадзай-кун, — динамик прервался на небольшие помехи и зажевал обрывок фразы. — … не шучу. Живо ко мне».
Крыса тут же защёлкнула челюсти снова и шмыгнула куда-то в пыль — её и след простыл. Чёрт подери, сукин сын, даже здесь отыщет! Чёртов выжлец. Дадзай сжал руки в кулаки, чертыхнувшись про себя неслышным «твою мать», не снимая респиратора, и, оглядевшись по сторонам и поглядев вверх, со вздохом и шумом маски натянул капюшон обратно, сорвавшись с места на бег. Крысолову ещё повезло, что Осаму и так собирался уходить, просто его творение его явно торопило, а торопиться Дадзай не любил. Чёрный снег оседал на плечи, и маленькие лопасти по бокам респиратора шумели в такт шуму громыхающих заводов. Дадзай единственный, кто знал быстрый, но довольно рискованный путь отсюда, и потому он, взглянув на часы и остановившись на несколько минут на одном месте, не отводя взгляда от мерно дрожащих резных стрелок, направлялся сквозь переулки прямиком к Пустоши — никаких укрытий несколько десятков метров здесь не было, зато виднелись небольшие бугорки на протяжении всего пути, припорошенные пеплом и мусором. Эти тела когда-то были живыми, но рискнули высунуться в трущобную околозаводную пустыню — и больше не вернулись. Дадзай перелез через полуполоманное ограждение решётки и перескочил через один из таких бугров, натянув капюшон побольше и ускорив шаг. Нет, он, конечно, проворачивал такое не раз, но на первом разе потому всё и не оборвалось, что он был крайне осторожен и высчитывал время вплоть до секунд. Ну, иногда. А иногда ему просто везло. Гудок послышался вдали угрожающим оповещением, и Осаму вновь сменил шаг на бег. Так, вообще-то, этот товарняк не по плану! Чего это они так зачастили? Дадзай не слишком-то и рассчитывал, что в этот раз он снова столкнётся лицом к лицу с этим смертным вестником Пустоши, но времени поворачивать назад уже не было — только вперёд. Заводы всё вырастали чёрными гигантами, уходящими в задымленное небо, и грязно-белый пар вырывался из низов с равным интервалом, шумя всё больше и больше. Дадзай был единственным безумцем, кто бросал вызов самому товарняку и перегонял его раз за разом; вот и сейчас чёрная громадина, пыша чёрным дымом из трубы, как дракон, неслась позади, не сбавляя скорости ни на один чёртов уголёк. На Дадзая уже давно падала тень заводской стены, и он бежал, шумя респиратором, не жалея сил. Полы пальто развевались позади, приподнимались и колыхались от нарастающего ветра, да и Осаму, чего уж скрывать, сбивало с прямой траектории поднимающейся бурей; позади него — смерч, вздымающийся голодной серой пастью, как дымовая завеса, готовый навечно погрести под собой. Если его перекроет тенью товарняка с рельсовой эстакады, его просто-напросто убьёт, но Осаму Дадзай не был бы Осаму Дадзаем, если бы не бросал вызов пыльной смерти каждый чёртов раз. Секундная стрелка, вздрогнув трижды, отсчитала чужое время. Время замедлилось, в нём растворился оглушающий гудок. Дадзай ныряет вниз, под корни завода, и мощным толчком воздуха в ту же секунду его выбрасывает наверх, в завесу смога, скрывающую от трущоб светлое небо. Рычащий товарняк отдался гулким тихим эхом там, внизу, когда яркое солнце ослепило глаза. Вот она, столь надёжно скрытая дымом Пустоши Йокогама — портовый город скользящих в небе кремовых дирижаблей, заслоняющих солнце, и первых паровых кораблей. По виадуку промчался, звеня колоколом, тёмный с медью и остроносый, как стрела, монорельс, и чистый серый пар вырвался из трубы, когда Дадзая подбросило вверх прямо над ним; кажется, над черепичными крышами домов он успел заметить высокий шпиль часовой башни на окраине. Машинист удивлённо проводит внезапно появившегося в небе человека, бодро махнувшего ему рукой и тут же рухнувшего вниз, исчезнувшего из поля зрения. Осаму, в полёте поправляя полы задравшегося пальто, оставляющего после себя серый след в воздухе, цепляется обеими руками за один из фонарных столбов над дорогой, очертив сальто и, выкинув ноги вперёд, спрыгнув прямо на асфальт широкого моста, на ходу снимая респиратор и скидывая капюшон, меняя его на цилиндр из-за пазухи с несколькими шестернями на тулье. Весь уголь от пара и потоков воздуха вокруг выветрился, и Дадзай, встав на ноги, только и успел снять прямой рукой шляпу с головы, уважительно кланяясь даме с собачкой и проходя мимо — она явно не ожидала, что прямо перед ней откуда-то с неба приземлится человек. — Великолепная погодка, не находите? — он засмеялся, не ожидая ответа и надавливая на своё левое плечо, со скрежетом опуская левую руку и пряча кисть в кармане. Погода сегодня и впрямь замечательная, тёплая. Осаму глубоко вдыхает тёплый воздух и сворачивает в тёмный переулок, скрываясь в тени. Закон общества всегда твердил одно и то же: домашние псы не бегут на север, а горожане всегда держатся ближе к солнцу. Люди ходят там, по светлым пешеходным мостам и тротуарам подле высоких домов, и никому нет дела до тех, кто, скрываясь в подворотне и присев у стены, задирает рукав пальто, снимает перчатку, разматывает бинты со всей руки и капает чёрной жидкостью из маленького бутылька на переход плеча из кожи и плоти в чёрный шарнир, наблюдая, как смазка стекает по корпусу из прутьев и проникает прямиком в вал, заставляя шестерни в предплечье крутиться вновь. Механические пальцы со скрипом начинают вольно сгибаться и разгибаться, разрабатываясь, и запястный шарнир вместе с пружиной локтя перестают скрежетать, как ржавые кости. Все соединения постепенно прекращают тяжело тереться друг об друга, возвращаясь в своё прежнее бодрое состояние, но что-то всё ещё мешает и скрежещет; он откидывает пластину предплечья, зажав между зубов шестерёнку с тульи шляпы, и, вынув отвёртку из-за пояса, откручивает один из шурупов, вытряхивая погнувшуюся шестерню и прикручивая к ней новую, с щелчком захлопывая пластину обратно. Дадзай не щадя выливает на протез после починки всю бутыль и со странной ухмылкой ещё несколько минут наблюдает, как от движений пальцев вытягиваются и сжимаются пружинки сухожилий, а шестерни предплечья разгоняются и замедляются при каждом движении, мягко касаясь друг друга без всякого звука. Теперь можно спокойно вернуть бинтовые повязки обратно, надеть перчатку, вдеть руку в рукав, как обычно, и продолжить свой путь в спокойствии и здравии. С приятной отдачей при движении плеча в нём от локтя двигается вверх и вниз вал. Спуск в трущобы всегда рискован, но всегда оправдан. Теперь можно месяц ни о чём не беспокоиться. Вынутая деталь должна была быть вышвырнутой куда подальше, но по привычке прячется в карман. Может, сгодится ещё. Часовая башня возвышалась кривым клыком над всем остальным городом, сияющим в солнечных лучах медью. Огромные часы медленно и беззвучно отсчитывали свой ход, нависая над каменной площадью и тая верхушкой в задымленном воздухе, бережно охраняя шпилем рыжее солнце от прямых взглядов. Трубы с искривлённой кверху постройки свисали безжизненными лианами, из полуразрушенного кирпичного корпуса виднелись в одном месте паутины бесконечных шестерней, друг друга скрывающих и никогда не замолкающих даже на миг; чем дальше в тёмные переулки, тем страшнее волки. Дадзай особо не светился на светлых тротуарах, предпочитая ходить дворами и закоулками, в один зацеп рукой перемахивая через ограждения и не обращая внимания на окружающие звуки — а вокруг люди, тысячи людей, и собаки, кошки, и дети, и снова люди. Верхняя Йокогама была красивой, тёплой, она притягивала своими антуражем и добропорядочностью: доблестный закон всегда верно соблюдался в виде его служителей, рыскающих у входа в низы и дежурящих в заводах, глядя сквозь зеркальные стёкла на то, как Пустошь зарастает пеплом и как через густой туман несколько раз в день проносится жёлтый хищный глаз, оглушительно ревя гудком. Нужно быть истинным безумцем, делящим одно тело с гением, чтобы высчитывать до секунд каждый раз проход товарняка и уход наблюдателей, чтоб и не попасться, и остаться в живых. Дадзай поступал умно и не метался из крайности в крайность: он выслушивал обе стороны своей личности и поступал по-своему. Город шумел, звенел скоростными поездами и гудел паром, скрипел шестернями тысяч механизмов в домах и под дорогами. Забавно было наблюдать за одинокими дрезинами, медленно и неторопливо проезжающими вслед за монорельсами; облака мешались с серым дымом из труб в домах; делили с чёрными кошками черепичные крыши одинокие поэты или романтики. Есть, в самом деле, что-то такое в этом вечно задымленном городе с чистым небом в прорехах смога и закрывающими солнце дирижаблями, есть что-то такое в том, чтобы просыпаться каждое утро от гудков приходящих в порт кораблей; это — картина идеального города с резной и выглядящей лёгкой архитектурой из тончайших сплавов железа на колоннах и стелах на площадях, здесь барокковые залы главных зданий и десятки остроконечных кирпичных башен, пышущих дымом обвисших труб; это — картина идеального города, если не знать, что скрывается в пыльной, богом забытой преисподней. Это всего лишь свалка и запретная зона для большинства общества и лишь для единиц — оплот тайн правительства и те самые ниточки, за которые можно дёргать, чтобы подстраивать систему под себя. Те, кто знают обо всём, что происходит в Пустоши и прилегающих к ней окрестностях, смело могут заявить: братская могила лучше, чем смерть там. Дадзай эту смерть обгонял десятки раз. Он старается об этом не думать, когда, выходя из переулка на площадь, как бы между делом с тихим скрипом отламывает левой рукой железную розу из переплавленных шестерней с одной из колонн местной администрации. В спину тут же раздаётся свисток, — это третья испорченная архитектурная ценность за этот месяц! — и приходится мгновенно поднажать, с ухмылкой и розой в скрытых перчаткой пальцах бежать прочь. Ха-а, откуда тут вообще столько полиции? Обычно такие вещи замечают через несколько часов, а тут фактически на горячем поймали! Осаму Дадзай не был бы Осаму Дадзаем, если бы платил штрафы за такие мелочи! Солнце светит ярко, слепо отблёскивает от медных вкраплений пластин в домах; адреналин разгоняет кровь, как горячую воду по медным трубам. Ветер шумит в ушах, но Осаму даже не оборачивается, легко сворачивая в переулки и ни разу не встревая в тупики. За ним стремятся стражи порядка, размахивая дубинками и свистя вслед — чудная мелодия для погони! Он выбегает на одну из дорог и чудом успевает проскользнуть мимо экипажа, ускользая из-под копыт вставших на дыбы лошадей, и со смехом резко поворачивает в сторону, не сбавляя хода, пока группа преследователей столкнулась с коляской экипажа с недовольными криками. В какой-то момент, сориентировавшись, мимо какого дома он сейчас пробегает, пришлось зажать розу зубами, выкидывая левую руку вбок и в прыжке цепляясь за чёрный фонарный столб, быстро, как флюгель от порыва ветра, разворачиваясь на девяносто градусов назад, перескакивая толпу жандармерии прямо через их головы и хватаясь за крышу флигеля ближайшего дома, вскарабкиваясь, и, улучив момент неожиданности, развернуться прямо к группе полицаев, с довольной улыбкой на лице поклонившись, сняв шляпу, и резво продолжив свой путь, стоило цилиндру вздрогнуть от продырявившей его пули. Тц, господа-офицеры, нечестно играете! За маленький вандализм не убивают! Ставни одного из окон приоткрыты. Дадзай пригнулся от очередного выстрела за спиной и кубарем влетел в окно, вставая на колено и вскидывая голову — парень с растрёпанными белыми волосами, в белой ночной рубахе и домашних штанах с широким поясом с парой шестерней на нём появился в дверном проёме комнаты, держа в зубах кусок хлеба и с ужасом глядя на внезапно появившегося человека в его доме. Он даже сказать ничего не успел, как Осаму, вскочив на ноги и с хлопком закрыв ставни окна, встряхнул головой и помахал ему рукой, направляясь из одной комнаты в другую. — Утречка, Атсуши-кун! — парень так ничего и не ответил, ошарашенно глядя в спину знакомого с железной розой в руке. Постойте, разве это не те самые, которыми украшают колонны на главной площади?.. — Спасибо, что не закрываешь окна! Я зайду к тебе как-нибудь попозже… — окно с другой стороны дома отворилось, и Дадзай выглянул вниз, поставив на подоконник ногу. — Обещаю, захвачу что-нибудь к чаю. Осаму выскочил на крышу флигеля с другой стороны и исчез в стороне, когда Атсуши подлетел к своему окну, упираясь в него рукой и другой вынимая кусок изо рта. Дадзай-сан вечно вот так внезапно и не вовремя! — Обещайте только, что зайдёте ч-через дверь! — юноша выкрикнул вслед аккурат за мгновение до того, как высокая фигура в светлом плаще скрылась где-то внизу, уйдя на тротуары. Это бесполезно. Осаму-сан почти никогда не ходит через эти волшебные отверстия в стене под названием «двери»; окна — обычное дело, как и разговоры с полицейскими о том, что никого постороннего, кроме непосредственного хозяина квартирки, внутри нет; а один раз и вовсе через трубу провалился. Рюноскэ тогда, знакомый инженер, заглянувший, как обычно, вечером на чай, чуть этим чаем и не поперхнулся, когда в камин позади него что-то грохнулось, подняв кучу угольной пыли, а затем медленно встало и как ни в чём не бывало спросило хриплым от усталости и бега голосом, нет ли чего перекусить. Осаму Дадзай-сан — тот самый человек, которого простой прохожий и силуэтом в вечерних сумерках никогда не увидит, но если уж судьба столкнула тебя с ним лицом к лицу при самых, казалось бы, обыкновенных обстоятельствах, то будь готов к тому, что этот человек будет являться на твоём пути в самых неожиданных местах и в самые неподходящие моменты и что именно он откроет тебе все потайные карты твоего города и людей вокруг тебя; именно с ним ты взглянешь на мир с другой, изнаночной и неприглядной, стороны. Словом, с ним не заскучаешь. Атсуши потому и не запирал ставни на замок — мало ли что случится. Вдруг Дадзай-сану приспичит укрыться от городской армии именно в его доме… Полиция среагировала мгновенно на то, как ухмыляющийся вандал промелькнул в переулке между домов и исчез. Длинный громкий свисток, раздавшийся в тишине дворов, означал лишь одно — за ним! Часовая башня была близка. Нет, Дадзай не видел её отсюда из-за домов, но зато он видел, как по углам, трубам и подоконникам с обеих от него сторон дороги, повыскакивав из мусорных баков и водостоков, бежали, не отводя взгляда, десятки маленьких крыс. Городские падальщики, только собирающие не отходы, а крупицы любой информации, поступающие к ним либо через динамики, либо через встроенные в глаза камеры; и сейчас они все сосредоточили внимание на знакомой фигуре, сканируя издалека со всех сторон и чересчур громко скрежеща работающими внутри шестернями. Осаму видит эти маленькие механизмы и улыбается — скоро он будет на месте, только бы не выдохнуться. Искривлённая тень башни падает длинным чёрным пятном на холм. Дорога здесь пьяная, последний виадук окраины закругляется в подножии и уходит к северу. Крысы, звякнув эластичными кожаными пластинами, остались в тени города, провожая бегущую фигуру взглядами красных глазок и прячась в щели от пробегающих мимо полицейских. Да, многим покажется, что дальше башни бежать некуда, но… Но Дадзай, обежав башню кругом и скрывшись за ней, как сквозь землю провалился. Был секунду назад — и нет. Исчез. Жандармерия по инерции пробежала дальше, но, быстро смекнув, что деться вандал никуда не мог, замерла на месте, оглядываясь по сторонам и, возвратившись к башне, пробуя найти двери и входы в подвалы — но ничего. Пусто. Только тонкий лаз между раскрошенными кирпичами, да и тот ведёт в полую и пустую дыру без дна. Медленно, слегка поскрипывая, крутился механизм, перебирая тяжёлыми проржавевшими цепями в огромных шестернях. Подъёмник неспешно поднимался кверху, минуя однообразные тёмные кирпичи и переплетения труб в развалившейся изнутри кладке, иногда по ним пробегали механические крысы, останавливая сканирующие глаза на человеке, поправляющем воротник, и вновь убегая прочь. Дадзай только несколько прядей за ухо заправил, держа розу в зубах и оправляя манжеты рубашки, смело ступая с подъёмника ногой вперёд, совершенно не глядя вниз, и оказываясь в полой вершине башни, где уже давно не ступала нога человека — от шага разлетелась пыль, медленно оседая белыми крупицами в просачивающемся сюда солнечном свете сквозь прорехи остроконечной черепичной крыши. Весь этот антураж больше напоминает старый чердак, если не считать замершие шестерни в стенах с накинутыми на них цепями, полное отсутствие хоть какой-либо живой души и доступ к витиеватой, запутанной кучей механизмов изнанке городских часов. Пластина подъёмника с низкими ограждениями замерла на цепях, даже не покачиваясь; не пахло дымом — здесь как минимум несколько дней никого не было. Дадзай, проходя вперёд, мимолётно глянул на себя в осколок зеркала в стене, оправив пальто и подходя к увесистой железной двери. Ни ручек, ни звонка, ни замочной скважины, ни чего-либо в принципе похожего на то, что намекало бы, что это — дверь, а не стена. Крысы, мерцая красными глазами и постукивая железными когтями по деревянному полу, забирались на медные трубы стен, сидя на перекрытиях и под самой крышей, безмолвно наблюдая за пришельцем. Одно из этих чудотворений вылезло прямо из щели в стене, где, казалось бы, должна быть плотная кирпичная кладка, прыгнула на одну из труб железной двери и раскрыла пасть, произнося записью из внутреннего динамика:«Код доступа. Код доступа. Код досту-»
Запись оборвалась, стоило Дадзаю, сняв перчатку с левой руки, приложить стальную ладонь к железной охраннице. Красные глаза после хлопка по спине тут же переменились на зелёный, и пасть раскрылась снова:«Доступ разрешён».
Трубы развернулись сами собой, стоило крысе вновь шмыгнуть в щель стены, и огромные, тяжёлые шестерни неспешно заворочались, постепенно раздвигаясь в стороны. Осаму, надевая перчатку и не глядя вперёд, шагнул в раскрывшуюся перед ним темноту, слегка расступившуюся от солнечного света и, стоило двери с тяжёлым грохотом захлопнуться, тут же сомкнувшуюся за его спиной плотным и непроглядным кольцом, оставляя в полном мраке. Можно подумать, что он провалился в бездну полночи, хотя на улице — яркий день. Но глаза ещё не успели привыкнуть к темноте, а голос из мрака, приглушённый и надменный, уже раздался: — Неужели так сложно было хотя бы дойти до этого места без хвоста? — Не сложно, но иначе было бы неинтересно, — Дадзай усмехнулся, снимая шляпу и кланяясь, а затем смело шагая на голос и постепенно начиная различать блеск десятков маленьких экранов в медных оболочках, с сотнями уходящих от них малых и больших труб и проводов, склоненных ниже и ближе или отодвинутых дальше и выше на металлических шарнирных пружинах. — Не мог же я с пустыми руками спустя столько времени. В слабом свете экранов с помехами в развёрнутом к ним высокой спинкой кресле сидел, закинув ногу на ногу, хозяин Часовой башни: его чёрный плащ запылился на мятых полах, на котелке с поднятыми на них очками с одной треснутой наискосок линзой, лежащем на приборной панели с кнопками, рычагами и разным другим хламом в виде отвёрток и гаечных ключей, от тульи до полей растянулась паутина. Солнечный свет сюда не проникал, как и внешние шумы, изредка был слышен лишь гул поездов и ощущалась тряска от товарняков с низа. Железная роза из переплавленных шестерней, единожды блеснув в свете чёрно-белых экранов, пролетела, швырнутая в сторону, через всю обитель мрака и попала точно в тонкие бледные пальцы — и это неудивительно, что они бледные, единственный живой обитатель башни может месяцами не видеть солнечного света и не жаловаться на это. Он и оброс значительно — его тёмные волосы прямыми прядями спадали на бледное, с тёмными тенями под глазами лицо, осунувшееся и с выделяющимися скулами; конечно, лучше выглядеть не будешь, если игнорируешь общество вокруг себя и предан лишь своей работе и своему образу жизни. Потрясающий человек, на самом деле — месяцами не видеть людей! И также потрясающе то, что паутиной покрылась только его шляпа, а не он сам. Меховой и чёрный воротник, кажущийся уже серым, давно запылился, белая рубаха обвисла, как мешок, воротником сильно ниже ключиц, ремень с пошарпанной медной бляхой на чёрных брюках с мазутными отпечатками ладоней затянут на ещё одно проделанное ножом деление — видать, сползать стали. Даже не подумаешь, что этот обитатель мрака и тишины, влюблённый только в свои экраны и себя, является тем самым, кто изобрёл механических крыс и смотрит на мир вне стен башни их глазами, слушающий — их ушами, и имя ему под стать загадочному затворнику, презирающему солнечный свет и выходящему из обители мрака к подъёмнику лишь покурить, чтоб не задымлять каморку, — Фёдор Достоевский. Иногда можно, как выяснилось путём проб, ошибок и выстрелов револьвера по ногам, Федя. Легендарный Крысолов, механик и часовщик, благодаря которому часы Часовой башни никогда не встают, мизантроп и весьма занятный собеседник. — И что прикажешь с ней делать? — Фёдор вскинул чёрную бровь, подперев щёку кулаком и в пальцах свободной руки прокрутив принесённую розу. — И ради этого стоило устраивать весь этот цирк? — Определённо, — Дадзай запускает руки в карманы, улыбаясь, а затем, оглянувшись, цокнул языком. В углу между стенами на крюках растянуто подобие гамака с кучей штопанных заплат, потому что о нормальных постелях здесь не слышали; старые и пыльные простыни валяются у стены рядом; полки на железных стенах со сшитыми скобами пластинами на них увешаны проводами и захламлены механическим мусором; на трубах под потолком сидят, замерев, десятки блестящих в свете экранов крыс: среди них можно увидеть отличные от основной массы старые модели с открытыми шестернями суставов, или переходящими от головы в тело тонкими медными трубками, или без механизмов челюстей с цельной головой, или работающих на масле вместо паровой энергии — эксперименты несовершенные и пробные, но всё ещё рабочие, которых никто разбирать на запчасти не собирается. Из башни хозяин их не выпускал, а в функции подать-принести здесь, чтоб не вставать с места, они были весьма полезны. — А у тебя тут ничего особо-то и не изменилось. — А должно было? — Достоевский скучающе глянул на Дадзая и отложил принесённую розу на панель, не сводя с гостя взгляда. — Я не собираюсь убираться ради тебя. — Даже ради меня? Ты ранил меня в самое сердце, — Осаму драматично прикладывает ладонь ко лбу и, подойдя ближе, сначала надевает на чёрную голову Достоевского свой цилиндр, а потом кладёт локоть на спинку кресла, сползая боком вниз. — Я для него всё, через весь город на своих двоих в кратчайшие сроки, а он… — Не паясничай, будь так добр, — Фёдор, раздражённо рыкнув и скинув чужую шляпу со своей головы на хлам панели, резко развернулся в кресле к экранам обратно, стряхивая Дадзая со спинки, но тот, встав на ноги, только хмыкнул. Ох уж эта достоевская вежливость… Осаму только деловито снятое пальто на спинку чужого кресла повесил, отряхнув руки. — К слову, зачем звал? — Дадзай глядит на сидящего сверху вниз, ожидая ответа. — Неужели есть какая-то настолько веская причина, что твои зверёныши достали меня даже там? — Честно говоря, не надеялся, что ты придёшь, — Фёдор глухо и хрипло вздохнул, подпирая кулаком подбородок, нажимая левой рукой несколько кнопок на панели подряд и отъезжая на кресле назад, указывая рукой на экраны. По всем без исключения пошла чёрно-белая рябь, меняя изображения на серые полотна с чёрными пятнами на них с разных ракурсов; на первый взгляд — невнятная картина, но, приглядевшись, невольно понимаешь, что то не серые полотна с чёрными пятнами, то однообразные пейзажи нижней Пустоши, вымерших переулков старого города и нарядов блюстителей закона в пепле и саже. Десятки уборщиков и поисковых групп рассредоточено по всем экранам, и лишь на одном, самом угловом, видно, как здоровым шлагбаумом перекрыта дорога для товарняка — чёрный зверь с погасшим глазом замер в тумане смога, ожидая своего часа. Так вот почему тот поезд, от которого пришлось бежать, проехал через столь короткий перерыв — они успевали до закрытия эстакады. Собственно, в этом кроется и причина того, что несколько нарядов полиции наполняло город. Кусочки пазла складываются в одну цельную картину. — Великая и ужасная Зачистка нижнего слоя почему-то решила произойти раньше срока, — Дадзай, скрестив руки на груди, задумчиво хмыкнул. Он смотрел, как на одном экране большая машина-уборщик волной проезжала по пыльному пустырю, сгребая тонны пепла и бугры чужих костей под ним. И таких машин — сотни. — И заводы наверняка остановили тоже. Достоевский молчал. Он не перебивал, да и незачем было влезать в чужой поток мысли. — И будь я там сейчас, мне бы перекрыли все пути к отступлению… Хмм, это что же получается, не менее великий и не менее ужасный господин Достоевский удостоил меня чести быть спасённым его руками? — Осаму с ухмылкой глянул на Фёдора через плечо, но тот на него даже головы не повернул — поставив одну из ног на кресло, по своей дурной привычке грыз ноготь большого пальца, держа на раскрытой ладони другой руки одну из прыгнувших со спинки крыс старой модели, рассматривая что-то под приподнятой пластиной спины. По его ладони растекалась чёрная лужица масла, а модель подрагивала от сбившихся внутри шестерёнок и трещала челюстью, заваливаясь набок. — Какая щедрость с твоей стороны. И что я… Договорить не вышло. Фёдор бросает исподлобья взгляд своих покрасневших глаз на гостя, и вместе с поворотом его головы синхронно поднимают головы и крысы, находящиеся в его мрачной обители сейчас, и несколько крыс новой модели, в один прыжок спрыгнувших с труб, повыползавших из щелей и показавшихся из-за кресла, направились прямиком к Дадзаю. Осаму меланхоличным взглядом проводил одну из тех, что вскарабкалась на панель и вытащила из груды металлолома отвёртку, покуда её механическая подружка рылась в куче хлама во мраке на полу, но одна из них вдруг вцепилась в штанину, взвиваясь вверх по ноге, вынуждая вскинуть руку кверху, и чётким рывком вынула из чужого кармана брюк ту самую погнутую шестерню, что была заменена из руки. Да, возмутиться можно было, но от шестерни, принесённой Фёдору в руки одной из крыс, плоскогубцами был отломлен один из зубчиков, тут же вставленный на место какой-то детали внутри модели на ладони. Хватило одной капли масла из отсоединённой трубки от другой модели, чтобы после захлопнувшейся пластины поломка на ладони встала, затихнув, и перестала трещать челюстью; использованная шестерня чётким броском отправилась в кучу хлама в углу. Осаму только тяжко вздохнул, упираясь руками на панель позади и усмехаясь. — Твои крысы не дали мне договорить, — починенная модель вскарабкалась на спинку кресла и отряхнулась, и Достоевский с ни капли не изменившимся взглядом встряхнул запачканной рукой, утерев её об штанину и край ремня. — Выходит, я теперь должен тебе, так? Затворник даже не ответил. Он молча развёл руками в стороны, пожимая плечами, мол, делай выводы сам. Дадзай только усмехнулся. Вечно он так: ничего и никого ему не надо, только отвяжитесь; и ведь действительно так или иначе к себе не подпускает и избегает всяких контактов. Никакой возможности не даёт! — Ц-ц-ц, Фёдор-ку-ун, так не пойдёт, — Осаму качает головой. — Говори прямо. — Все, кто знает тебя, так или иначе придерживаются лишь одного о тебе мнения, которое разделяю и я, и мнение это о том, что долгов ты не отдаёшь, — Достоевский, спустив ногу на пол, бесшумно встал — кресло даже не скрипнуло. Он хмурится и презрительно смотрит, когда Дадзай подходит ближе, отступив на шаг назад. — Мне достаточно того, что ты по моей просьбе приносишь мне то, что мне нужно. Можешь идти, и плащ свой не забудь. Осаму молчит. Все их отношения были завязаны на том, что Достоевскому, этому затворнику, век не видящему солнечного света и изобретающему всё, что может послужить его глазами и ушами вне его каморки в башне, был полезен Дадзай, а Дадзаю, имеющему кучу связей с кучей разных людей разного положения в обществе и без проблем поддерживающему контакты с внешним миром, способному властвовать над людьми психологически, был полезен Достоевский. Слышать и знать всё, что происходит в городе и на окраине, мог обитатель тьмы, а договориться, получить и взять то, что нужно ему и не только ему, мог выходец света, чудесно мимикрирующий под светское общество и заручившийся дружбой многих людей и через разговоры, и через помощь, и через постель. В конце концов, никто из них и подумать не мог, что этот обоюдно странный и скользкий тип, выглядящий, как кто-то, кто может легко сломать чужую жизнь и подчинить своей воле, окажется единственным, кто будет тебе равен и не будет уступать практически ни в чём. Их единственное отличие было в том, что Достоевский не видел в людях никакой пользы, а Дадзай наоборот — ценил, любил и наблюдал за ними. Разгадывать их психологию так интересно! А вот у Фёдора, казалось, вместо внутренней психологии был чёртов тёмный лес с непроходимым болотом — даже надавить не на что, чтобы он в чём-то сдался. Его просто невозможно добровольно склонить к простым человеческим прихотям, будто половина его внутренностей действительно заменена механическими деталями и сердце в том числе, иначе не объяснить его сухость и бессердечность. Дадзай уже чисто из интереса начинал подходить с разных сторон, но всё без толку — затворник либо успешно игнорировал, либо в упор не понимал. Не разделял. Ещё не существовало кого-либо среди населения Йокогамы, кого Осаму, зацепившись за них, не удалось бы сломить под свои желания; а единственное, чем занимался Фёдор — это сталкивал их прихоти лбами и выходил из воды чистым, напоминая Дадзаю каждый раз, что он далеко не божок, и оставляя его ни с чем. Вот уж по-настоящему человеческое проклятье на по-человечески непонятном представителе человеческого рода! Чёрное пятно. Уступить приходится лишь тогда, когда нужно отойти в сторону — Фёдор обходит боком и подтягивает рукой кресло, усаживаясь на подлокотник и, ссутулившись, взявшись за малый гаечный ключ, вновь включая режим игнорирования посторонних. С угла панели он подгребает ближе несколько частей экзоскелета одной из железных крыс, и непонятно, было ли это уже условно живым или это новая модель, но Дадзай, глядя на это, только закатывает глаза, даже не думая уходить, и вновь подходит ближе. — Пускай долги не отдаю, но терпеть не могу, когда нахожусь в них перед кем-то, даже если этот кто-то — ты, — он резко стукнул стальной ладонью по краю стола с панелью, выбивая из чужой руки ключ и разворачивая за плечо к себе, хватая за воротник. Дадзай шансами не брезговал, даже если они брезжили миражами где-то на горизонтах, а любопытство утолять нужно. Фёдор смотрит злобно, щурясь, и невольно встаёт на ноги, роняя чёрную накидку на подлокотник с плечей, когда его дёргают в темноту подальше от экранов. — Кто так встречает гостей? Хватит нянчиться со своими железками, удели внимание моему порыву добропорядочности в кои-то веки. От удара спиной о стену все крысы исчезли из поля зрения, и каморка перестала перебиваться на десятки красных огоньков. Достоевский терпеть не может человеческие прикосновения, Дадзай обожает нарушать любые установленные границы и выводить из себя — и потому сердце бьётся от совершённого чаще, когда губы касаются бледной и тонкой кожи шеи на яремной вене, когда зубами прикусывают и слегка оттягивают, не реагируя на неровный вдох от боли. Кадык дёрнулся вниз от прикоснувшихся к нему губ, они же целуют впадину ключиц — казалось, в них можно вгрызться зубами и при хорошем рывке просто вырвать, настолько они выступали, обтянутые тонкой кожей белые кости. Каждое касание обжигает и словно оставляет огонь на каждом пятне. Достоевский и рад бы дёрнуться и с силой от себя оттолкнуть, но его двинувшуюся от стены руку намертво прижали к стене тыльной стороной железной кисти без перчатки, впившись пальцами между пальцев в железные пластины стенки, а вторую держат за плечо, стягивая рубаху в сторону, пока воротник с одной стороны не упёрся в шею. Фёдор презрительно щурится и смотрит на то, как сухие губы вжимаются в его оголённое плечо и смазано целуют. Дадзаю же кажется, что даже сам Достоевский пахнет пылью. Стоит всего лишь коснуться, прижаться щекой — и ощущается контраст между только что поцелованным местом и его привычной холодной кожей. На одном из экранов внезапно пошла сильная рябь, благо что не шумя помехами, и засияла полоса с восклицательным знаком, означающая сбой сигнала. Видно, одна из крыс с камерами-трансляторами повреждена или вовсе уничтожена — такое случается. Стоит щёлкнуть бляхой ремня и вытащить его из петель, с ударом о пол сбросив на пол; Дадзай опускается на одно колено, отпуская чужие руки, и Фёдор невольно наклонился корпусом вперёд, когда его за бёдра впечатали в стену снова. Довольно смешанные мысли от того, что тот, кто мог не вернуться с Пустоши, сейчас берёт член в свой рот и при этом прекрасно себя чувствует, будто так уж сильно хотел этого. Эта черта человеческой природы затворнику так до конца и не ясна. Дадзай обиженно мыкнул, чисто случайно бросив взгляд наверх и заметив, как Достоевский, расслабленно стоя у стены и упёршись локтем в одну из захламленных проводами полок, держит в пальцах длинную белую сигарету, подожжённую — внезапно — от искры из пасти крысы, при открытии челюстей у которой внутренний механизм чиркнул кремень о кремень. Осаму давится, двинув головой назад. — Какого чёрта? — Что конкретно тебя смутило? — Фёдор даже не глянул на него, но бровь вскинул и сигаретой затянулся, выдыхая дым в темноту. — Даже не знаю. То, что ты куришь, пока я перед тобой на коленях, или то, что эта чёртова крыса дышит огнём, — Дадзая, усмехнувшись, потрепали по голове. — Ты куришь снаружи. — Не отвлекайся. Наверное, даже хорошо, что Достоевский не выпускает модели, кроме наблюдательных и голосовых, в свет. Страшно представить, на что ещё способны эти адские самопальные механизмы. Некоторые ещё и в прямом смысле самопальные… Их влечение росло ровно в обратной пропорциональности: чем больше хотел Дадзай, тем больше и увереннее у Достоевского держалась стрелка на нуле. У Фёдора дыхание сбилось едва-едва. Дадзай сам расстёгивает свой жилет и рубашку под ним, глубоко вдыхая, перед тем как взять за щёку и чисто ради интереса глянуть вверх. Достоевский сутулится, одну руку положив на каштановые волосы, второй в пальцах держа сигарету и смотря куда-то в сторону. К его лицу даже кровь не прилила, он только вздохнул тяжело, слегка закашлявшись и прикрыв рот тыльной стороной ладони. Сжимает зубы и прикрывает один глаз, стоит медленно взять в рот целиком, касаясь головкой глотки; тонкие и узловатые пальцы скользнули по прядям и напряглись. Всё он чувствует, просто не так, как другие. Дадзай не стремился довести до конца. Между головкой и губами растягивается нить слюны, лицо покраснело, а на его волосы между узловатых пальцев чужой руки после выдоха дымом в сторону стряхивается пепел. Сукин ты сын. От грохота с панели стола скатилась отвёртка. Осаму резко схватил за руки и, наклонив к себе, ловя губами дымный выдох с приоткрытого рта, дёрнул вниз — очень удачно рядом на полу швырнуты тряпки-простыни, которые Достоевский спихивал со своего гамака в углу, когда было жарко. Фёдор ожидаемо падает на него грудью, тут же отодвинув голову и хмуро глядя глаза в глаза — Дадзай нехорошо улыбается, лёжа на локтях и смотря, как Достоевский, зажав сигарету зубами, поднимается на руках. Железные пальцы прошлись по выпирающим позвонкам спины под его рубахой и впадинам рёбер, вызывая мурашки, но, когда касаются шеи и щеки, Фёдор рукой отодвигает стальную конечность в сторону. Дадзай щурится, держа во рту чужие пальцы, когда прямо в лицо снова выдыхается серый дым. Затворник смотрит надменно, его глаза кажутся абсолютно тёмными, когда в них не попадает свет. И что люди в этом находят… Ему даже не приходится отвлекаться, он просто следит за тем, как одной рукой Осаму расстёгивает бляху своего ремня и тянет ниже свои светлые брюки, потираясь коленом о колено. Что-то в этом, наверное, есть — все люди так делают. Дадзай вздрагивает, закашливаясь, стоит ради интереса сунуть пальцы глубже, надавить на корень языка и тут же отпустить. Осаму дышит с открытым ртом, щуря глаз и хмурясь, тяжело дыша — его перебинтованная грудная клетка неровно вздымается, когда он утирает рот. От света экранов серый выдох от сигареты подсвечивается белой дымкой, путаясь в чёрных волосах; от света в спину на лицо падает тень. Достоевский снова зажимает сигарету зубами, опуская взгляд вниз. Ты хотел этого. Убери гримасу боли с лица. Дадзай кусает губы. Дадзай, напряжённый, держится, разводя ноги шире и откинув голову, сжимая руки в кулаки; он чувствует на шее чужое дыхание, кончик языка над бинтовой повязкой едва касается кожи, перед тем как зубы впиваются и кусают рядом с кадыком, оставляя кровавые подтёки. Сигарета дымит вверх, зажатая между пальцев упёршейся в пол ладони, от движений внутри привычно неприятно поначалу — приходится терпеть. Осаму дыхание задерживает, чувствуя горячий выдох под челюстью, и облизывает пересохшие губы, поджимая их. Укус мочки уха даже не влажный — от сигареты язык сухой. В нос бьёт едкая струйка дыма; кажется, экраны погасли, погрузив каморку в темноту, или это просто Осаму лёг на спину и зажмурился, закусывая нижнюю губу. Достоевский только брезгливо рукой встряхивает, вновь вытирая о свои брюки в масляных пятнах. Острые железные пальцы оставляют очень ощутимые царапины — до выступающих кровавых капель на бледной коже. Дадзай дышит прерывисто, голос у него понизился, пока постанывает, откинув голову. Тёмные волосы спали, закрывают лицо, и дышать со сжатыми для сигареты с зубами тяжело; дымный выдох Осаму, щурясь, перехватывает, но губ не касается — Фёдор поднял голову, не давая этого сделать. Смотрит из-под полуприкрытых век, ресницы чёрные, и в тени его тени под глазами кажутся ещё больше, зато от закручивающегося от сквозняка дыма в свете экранов кажется, что над чёрной головой повисло подобие зубчатого нимба. Дадзай на этом взгляд останавливает, ахнув и свистяще вдохнув воздуха. Когда Достоевский зашипел, резко склонившись правым плечом вниз, Осаму расправил железные пальцы — упс, перестарался. Фёдор злобно глянул исподлобья, кривя губы, и в отместку наотмашь бьёт по бедру, мазнув сигаретой по коже.Как говорится в русских деревнях — нехуй потому что.
