Пряня

      Царь Евсей с Макаром в контрах. Никак не решат, у кого царство лучше. А там и сравнивать нечего… Евсей башню дозорную себе построил — а у Макара аж на три локтя выше. Евсей на карету свою золотые колёса отлить приказал — а Макару заморского говорящего петуха подарили. В ажурной клетке сидит, семечки лопает и на трёх языках говорить умеет. Правда, больше матом любит крыть — это его Гашка-полотёр научил.       Евсей на северной принцессе женился — а супружница Макара самого шаха Бабадура племянница. С северянкой никакого сравнения. У той из красоты только нос длинный, а Фатьма такая, что словами не передать! На голове жар-птицы хвост переливается, а лицо тряпочкой занавешено. Чтобы никто, значит, окромя мужа, не пялился. Вот плохо, что в портках всё время ходит, а подаренные мужем платья на половые тряпки пустила. С Фатьмой ещё девки прислужницы приехали, и все в портках и голопузые. А как начнут под музыку животами вертеть… ну будто костей в них и вовсе нету. И срамота вроде, а глаз не оторвать. В пупках камни самоцветные горят, косы чёрные развеваются, а на смуглых ручках браслеты звенят. Бояр из дворца теперича и не выгнать. На приёмы очереди выстроились, все надеются на пупки заморских красавиц хоть глазком глянуть.       Да чего уж там говорить… И леса у Макара в царстве зеленее, и реки мокрее, и солнце всегда ярче светит. Разве сравнить с этим дураком соседским, Евсейкой? У того во владениях одни болота, и жрут-то лишь пиявок. Он от злости решил даже мост стеклянный через реку строить, лишь бы первым быть. А Макар ухмыляется только. Да пущай строит, чем дурню ещё заняться. У Макара дела и поважнее найдутся — у него пиры через день. То забор вокруг дворца покрасят — обмыть надобно, то тёща любимая уехала — так передохнуть. Или просто совет собрать, чтобы выяснить, почему прошлогодняя капуста лучше нонешней. Что ни день, то повод!       А то и иностранцы приедут, а это уже банкет серьёзный. Макару иностранных послов принимать не стыдно — дворец его с Евсейкиным сараем не сравнить. Палату столовую отбелили, потолок и стены птицами и цветами так чудно расписали, всё золотом да по алому. Столы парчовыми скатертями застелены, блюдища золотые вдесятером не поднять, а кубки все — хрусталя венецейского.       А про поваров царских так это отдельно говорить надо. Про то, собственно, и рассказ.       Самый главный повар — Порфирий. Вот уж руки волшебные! Есть начнёшь, и в жизни не догадаешься, что из чего приготовлено. Пироги пуховые во рту тают, жаркое с собственным языком сожрать можно, а супы с похлёбками такие, что один дух сознание выбивает… Порфирий с сыном на кухне колдует, с Семёном. Тот юный совсем, а голова светлая, готовит-то не хуже батюшки!

***

      Семён стряпать стал, едва ходить научился. Ни игры с мальчишками, ни кони, ни охота, ни даже девушки-красавицы — ничего, кроме кухни, не интересовало. Отец похохатывал в бороду, но учиться разрешал и с кухни не гнал. Сынок хоть и мал, да умён и сноровист. Всё видел и подмечал. Иной раз влезет с ногами на лавку да спорить с отцом начнёт: а где мёду побольше, а где каких трав положить… Тут Порфирий уже сердиться начинал:       — А ну, брысь отсюда! Не дорос, чтобы отца учить.       А Семён своё гнёт:       — Положь, батюшка, имбиря поменьше да перцу добавь…       Отец почешет в затылке и головой махнёт. А выходило после и впрямь лучше. Отец с сыном будто друг друга перещеголять хотели. А то вдвоём запрутся в кухне дома и мудрят чегой-то. Когда Семёну шестнадцать минуло, стал он проситься во дворец, посмотреть и подмогнуть. Порфирий упираться не стал — сын всю поварскую науку постиг, а в кухне царской дел невпроворот: всюду присматривать, пробовать. И следить успевай, чтоб поварята под лавками спать не прилаживались и сахара в рты себе поменьше сыпали.       Порфирий рад-радёшенек, что теперь помощничек такой есть. Сам устанет, пойдёт полежит — Семён всё успевает, одновременно в пяти местах.       И нравится ему. Дело по душе имеет, и жалование царское на дороге не валяется. Младшие поварята слушаются, а его величество уж так доволен, что даже в покои к себе вызывал и благодарил — шубу бархатную со своего плеча дарил. Обещал в награду и деревеньку пожаловать.       Всё Семёну нравится. Отец на кухню реже и реже заглядывает. Он в годах уже — больше отдыхает, а Сёмушка теперь тут главный, вроде молодого воеводы — Гордея Иваныча, только кухонный.

***

      Гордей молоденького повара тоже заприметил. Батюшка его важный ходил, будто боярин какой. Сынок пока стеснялся ещё. Нарядный, в рубашке вышитой — поясок плетёный. Волосы русые пышной шапкой лежат, глаза васильковые, и румянец на пухлых щёчках. Пряники печёт, и сам-то как пряничек сахарный, прям не знаешь, с какой стороны куснуть.       Макар его хвалил, а бояре толстобрюхие подхватывали. Гордей на кухню заглянул как-то, так изумился. Мальчонка преобразился весь. То тихонький да скромный стоял, а тут как полководец посреди поля — щёчки милые раскраснелись, глаза горят. Командовал — половником махал. Повелитель пряников! Гордей хмыкнул. Яства его он пробовал, понравилось — не то слово. А глядя на румяного синеглазого повара вдруг чего-то ещё захотелось… Не то грушевого взвара, не то медовой коврижки… Раз заглянул, второй…       Семён чувствовал, что воевода его взглядом прижигает. Нет-нет да и обернётся, плечом поведёт — и снова к печам. В гляделки ему играть некогда.       Воевода первый не выдержал.       — Устал, небось, сердешный, в духоте эдакой весь день крутиться? — молвил он наконец. — Отдохнуть, наверно, хочешь? Сейчас бы на вороного жеребца — да по улице пронестись! Ох, у девок бы глаза заболели, на тебя глядемши…       Семён отмахнулся:       — Пустая забава.       — Пустая, зато весёлая. А на улице морозец — ребятня снежный городок на реке строит… А ты меж котлов и горшков зарылся, и не видать. Так и вся молодость мимо пройдёт. Жениться на кочерге будешь?       — А ты, никак, невесту мне нашёл? — засмеялся Семён.       Гордей в ответ хмыкнул:       — Да нет, я… гм-м… не по этой части. А то, может, просто прогуляться сходим? Свежим воздухом подышишь. Засиделся тут — вон, щёки уж пылают… — Хотел по нежной коже пальцем провести, но не решился. — А я своих молодцев оставлю, чтобы присмотрели.       — Ой, знаю, как они смотреть будут! — отмахнулся Семён. — Сами и налопаются — нечего будет в палаты нести. Вечно голодными глазами смотрят. Да и ты глядишь. Хочешь поесть — так и скажи. Глянь, какой студень!       — Студня я, что ли, не ел? — разочарованно буркнул Гордей.       — Такого — нет! — причмокнул Семён. — Из говяжьих щёк, с перцем душистым, с шафраном, чесночком да лаврушкой… Твоя правда — нечего на него время терять. Это блюдо царское, лапотникам не понять. Король Готфрид Карбарасский за его рецепт полкоролевства обещал, и то царь-батюшка отказал. Такой студень ещё карбарассам всяким… они и еды настоящей не видывали.       — А ну, погодь! — воевода руку поднял. — Тоже мне лапотника нашёл! Чай, ум-то имеется, недаром, что тут, а не коров пасу. Ну… положи немножко. Попробую…       Когда вставал, двое поварят под руки поддерживали. Студня-то Гордей всего малую тарелочку съел. Ну, ещё кусочек рябчика под брусничным соком, разварного оленьего языка, блинов с сёмгой и груздей с маслом и лучком мелко рубленным. Там ещё жаркого из тетёрки, лапши грибной...       — Пирогов с зайчатиной попробовать забыл, — забеспокоился Семён.       Гордей икнул и стал набок заваливаться. А мальчишки засмеялись:       — Гордей Иваныч над боярами всё смеётся, брюханами зовёт. Вот бы его самого откормить, чтобы в дверь не пролезал! Глядишь, меньше гоготать станет…

***

      Пришёл Гордей через день — видать, раньше встать не мог. В дверях потоптался — и к Семёну. А тот уж улыбается.       — Ждём, ждём! Уж так хвалил ты меня в прошлый раз, так хвалил… Пора пробу снимать! Поросёночка уже из печи достали…       — Ты меня с толку-то не сбивай, — перебил Гордей. — Я к тебе пришёл, а не к поросёнку…       — И то верно, — засмеялся Семён. — Кафтан запачкаешь ещё. Жирок с него так и капает. Он же молочный ещё, поросёночек-то! Нежный, сладкий, соком пузырится, а внутри печёночкой курячьей начинён, и к нему хрен со сметанкой!       Гордей сглотнул.       — Капает, говоришь? Так я кафтан-то сниму, чтоб не запачкать…

***

      Гордей трое суток выждал. Тут как раз пир по очень важному делу случился: за дворцом новую ледяную горку залили. Так хорошо гуляли, что забыли, чего отмечают. Гордей за столом посидел и подышать вышел, а заодно и на кухню заглянуть и поваров погонять, чтоб со следующей переменой блюд не затягивали.       Посмотрел, как мальчик его тестяных птичек на пирог присаживал — ну просто залюбоваться можно. Семён воеводу увидел, заулыбался привычно. Гордей в ответ улыбкой расцвёл и к себе поманил:       — Нам бы, дружок милый, поговорить по душам. Но только чтобы кушаньями своими меня не отвлекал. Дело важное. А то как гляну, так и забываю, зачем зашёл.       Семён руками замахал:       — Тогда сюда и не подходи лучше. Тут дрозды, жаворонки и бекасы, целиком запечённые. Корочкой золотистой покрылись — лучше не глядеть. И нос зажми, сейчас зайцев в чесночной подливе из печей доставать будут! Чутка взнюхнешь, и от стола не оттащим. Слюнями закапаешь, а полы мытые! Стой! Там индюшка, в малине припущенная. Ох и мясо у неё! Белое, ароматное — во рту тает! А раки огромные, жирнючие! Сколько живу — такенных не видал. Так и пышат жаром, так и пышат…       Гордей взвыл и рванул из кухни. Семён только ресницами своими длинными замахал.

***

      Воевода на кухню во дворце больше не приходил, словно боялся. Только подойдёт, живот пощупает, вздохнёт и пройдёт мимо. А дома его слуги уже тревожились — чой-то с хозяином творится непонятное. Придёт сердитый, ни с кем не говорит, лишь огрызается. Стряпуха его и пирожков с капусточкой наделает, и щей любимых наварит — всё без толку. Раньше Гордей Иваныч ел — за ушами трещало, теперь пожуёт без охоты, а то и вовсе на тарелки смотреть не станет. Пройдёт к себе в опочивальню, к стене отвернётся и вздыхает по полночи. С утра встанет, каши без охоты похлебает — и на службу к государю. А вечером опять то же самое.       Ещё день и ещё два — всё хмурился и смотрел грустно. А потом и вовсе больным сказался. Слугу во дворец послал, сказать, что занеможилось, а сам у окошка сидит — на снег смотрит.       — Влюбился, никак, — уверенно кивнула головой Варвара-ключница. — Видать, в чужую жену…       Челядь зашушукалась:       — Может, в саму царицу Бабадуровну? Вот уж говорят: красавица из красавиц…       — А ну вас с глупостями! — прикрикнула Варвара. И давай Гордея теребить: — А пошёл бы ты, батюшка, по делам каким… Лошадок покормить аль к кузнецу на мечи новые полюбоваться. Там чего-то пошуршишь, да тут… Глядишь, и тоска уйдёт. Вон, на базар сходил бы — маковок купил или пряничков сладких…       Гордей, как про пряник услыхал, аж дёрнулся.       — Ты мне про пряники лучше и не говори. Вот чтоб прям и не слышал… Сладости больше не ем!       — Оно и видно, — ответила Варвара. — Рожа кислая, будто уксуса напился… Вина бы лучше выпил и песни поорал…       Гордей ещё пуще нахмурился. Встал, хотел назойливую бабу прогнать, но тут дверь в горницу распахнулась, а за ней молодой государев повар стоит. Шубка нараспашку, шапка на затылке, а в руке узелок. С улицы свежий, и морозцем пахнет. Гордей удивлённо ахнул. У него самого рубаха-то мятая, борода сутки не чёсана. Оправился торопливо, волосы ладонью пригладил.       — С чего это ко мне такого гостя занесло? Садись, не стой. Мимо проходил али как?       — Я к тебе, Гордей Иваныч… — потупился Семён. — Не заходишь больше… говорят, прихворнул. Я тебе вот гостинцев принёс.       Узелок на стол поставил и стал разворачивать. Гордей, бедняга, в стену вжался.       — Опять кушаньями соблазнять станешь, аки змей-искуситель? Я, как дурак, хожу, смотрю… По ночам уже не сплю, а ты мне рот едой затыкаешь. Вот помру — будешь знать!       Семён замер.       — Да я… Да вот… — Из узелка печатный пряник достал, повздыхал и воеводе протянул. — Ночью сегодня испёк, а утром к тебе. А ты такое говоришь…       Гордей пряник взял, а на нём сердце оттиснуто. Воевода так на лавку и стёк. Пряник в руке держит, второй за Семёна взялся, к себе подтянул, обнял.       — Понял всё-таки, свет ты мой? А что ж ты меня, как гуся, закармливал?       — Заробел, — шёпотом ответил Семён и зарделся, как маков цвет. — Неудобно как-то при всех…       А сам глаз не поднимает. Гордей обхватил его лицо ладонями, поднял и в сладкие губы поцеловал. За дверью ахнуло, захихикало. Семён вспыхнул, хотел вырваться, но Гордей не пустил. К двери подскочил, гаркнул во всё горло, живо по местам разогнал — только дробный топот по ступенькам послышался. А сам к Семёну вернулся.       — Ну теперь ничто мне не помешает, — заулыбался он.       — А пряник-то?       Гордей звук непонятный издал. Пряник в зубы, Семёна на руки — и в опочивальню…       Варвара из-за двери вышла тихонько, постояла, послушала, ухо к двери приложив, и вздохнула:       — Наследников у Гордеюшки, видать, не дождёмся… Пойду, что ль… сама винца выпью…