красная ленточка

Зачем нужны хвостики? Зеницу сперва думает — ну, удобно, в глаза ничего не лезет, шее не жарко. А потом его вводят в курс дела. Что да как в этом блядском (ха-ха) цветнике. И волосы тут же хочется распустить. Или обстричь под ноль. И рот себе зашить. И закрыться на сто двадцать четыре замка, наплевав на миссию. С него смывают уродский макияж, делают макияж нормальный — подкрученные чёрные реснички, блестящие губки бантиком. Румянец здоровой девочки. Дают зеркало — Зеницу сдерживает крик. Потому что, боже, его же Тенген специально сделал уродкой, чтобы отбить все риски. А теперь он выглядит так, что не прочь сам себя трахнуть. Не говоря уже о подвыпивших мужиках-гуляках, которые точно захотят попробовать «свежатинку». — А, у меня сегодня это…– Побольше воздуха в плоскую (хоть на этом спасибо) грудь. — ну, понимаете… Его перебивают бесцеремонным: «— Ничего. Ртом поработаешь.» И наносят помаду постойче. Ёбаный в рот

***

— Комната номер шесть. Зеницу прикусывает губу и закатывает глаза, чтобы не заплакать. Ноги и руки трясутся. «Спокойно, пожалуйста, спокойно, тебя не раскроют, так что всё хорошо» «Меня оприходуют, и это уже не очень хорошо!». «Бля-я-ядь, боже» — Зен-чан, Зенко! К нему подбегает одна из девчонок, которые его красили. Берёт за плечи. — Зенко-чан, ты только не бойся так, на тебе лица ведь нет! Это юноша, очень даже миленький! Не всем так везёт в первый раз. Зеницу не находит слов, кроме как «спасибо». Закрывает половину лица веером — помада сушит губы, а ещё ему кажется, что с ней он выглядит /чрезмерно, сука/ пошло. Привлекает взгляды. Девочка доводит его до комнаты под локоток. Ног своих — сильных, выносливых — Зеницу не чувствует. — Жди, да не бойся! Он скоро будет. — Ага. Спасибо. Зеницу слабо улыбается — пересушенная кожа губ лопается. Во рту тоже резко сохнет — Зеницу оглядывается, ищет воду, находит масло, хочет блевать. Как только девчонка уходит — стирает макияж широкими рукавами ханьфу — пусть видят, что он угловатый да остроскулый, и с глазами слишком большими, пугающими. Некрасивый. Но блядские хвостики. Слишком туго заплетённые. И блядские губы. Остаются. — Тук-тук. Зеницу вздрагивает, оборачивается, поднимает глаза. Галюники от волнения? Искажённая реальность? Или просто… — Тан-джи-ро. Ага. Тан-джи-ро подходит к нему, наклоняется. Поправляет прядь волос у уха, и говорит, и Зеницу, как всегда, хочется навзрыд рыдать от этого голоса. А потом до него доходит смысл слов. — Я тебя выкупил. И глаза у Зеницу, как блюдечки. — Ты что, ты тупица? Я чуть не умер от волнения! Я это! Я вообще! Думал, щас выебут и имени не спросят, иди ты нахер, /Камадо Танджиро/! Но Камадо Танджиро нахер идти не спешит. Камадо Танджиро смеётся звонко и чисто, и скользит пальцами по чужой ноге, задирая ханьфу по самый изгиб бедра. Оглаживает, сучий сын, набедренную повязку — Зеницу шипит и метает искры, как кошка. — Мы выходим на следы демона. Тенген-сан сказал, что можно немного отдохнуть — он даст нам знать, когда мы понадобимся. — А ты знаешь этот анекдот? — ядовито спрашивает Зеницу и бьёт Танджиро по рукам, опуская полы своего ханьфу. — Про мужчин, которым нравится отлизывать проституткам? — Узнал только что. Зеницу выдыхает. «Ну что за идиот?». Танджиро не прекращает эти свои тупые попытки хотя бы полураздеть его — стаскивает с чужих ступней гетта, закидывает чужие ноги себе на плечи — Зеницу нелепо заваливается на спину и ойкает. У него просят прощения. По-особенному. Танджиро оттягивает набедренную повязку Зеницу к самым его коленкам — ныряет в эту ловушку, в пространство между наэлектризованным телом и этой самой повязкой. Наклоняется, будто встаёт в гедза, и широко, размашисто лижет — от «ничейной территории» между дыркой и яйцами, и до самого ствола. А Зеницу, не сдерживаясь, орёт. Ему стыдно. Ему мокро, влажно, приятно и практически непривычно — в последний раз они трахались хуй пойми когда, за бесконечными миссиями да отлёживаниями в больничке — не вспомнить. И у Зеницу, как минимум несколько месяцев, яйца звенят — дрочка не помогает, делает даже хуже. — Что-то не так, /Зенко-чан/? — Ты иногда урод, блин, моральный. Но в следующую секунду Зеницу задыхается — Танджиро, этакая мелкая сучка, вполне себе ощутимо кусает его. Это уже не выкупается мозгами — Агатсуме доставляет садистское удовольствие /практически сидеть/ на чужом лице, или мазохистское — ощущать, как его бёдра царапают да кусают? — Ну и зачем ты обстриг снова волосы, дурень? –А что? В ответку Зеницу мычит. За хвостики удобнее дёргать, чтобы /насаживать/. По крайней мере, в этом районе. Это и вправду удобнее, а ещё, не так больно, как просто таскать за волосы. Он не может рассказать об этом — тупой, невероятно тупой, с одной, сука, клеткой мозга, Танджиро блядски смущает его, водя пальцами по светлым кудрявым волоскам на лобке, а другой рукой потирая розовую узкую дырку. — Боже, Зенко-чан, не знал, что ты так отвыкла! На Танджиро цыкают и хотят назвать «бакой». Приторно до безумия. Зеницу не желает, чтобы ему горьким языком в смазке в рот лезли, отворачивается, сжимает пересушенные солёные губы. Взамен его в щёку целуют. И в лоб. А потом Танджиро берёт этот глупый маленький кувшинчик розового стекла — выливает на пальцы скользкое. Высвобождается из ловушки — повязка Зеницу теперь покачивается на его ступне. — Давай уже. Танджиро его слушает — и даёт. Аккуратно и медленно, доводя до скулежа и нетерпеливого потряхивания. Зеницу вертится, как змея на сковородке, переворачивается на брюхо и выгибается — опять-таки, по-кошачьи. — Ну потяни, — Зеницу уже согласен на глупое девчачье «Зенко-чан», лишь бы уже это…вот это вот. — потяни меня уже за эти блядские хвостики. Танджиро ржёт ему в затылок. Кретин. Но тянет. Зеницу прошибает спазмами — последняя капля. Орёт он и вправду, как какая-то шлюха конченая, и, конечно, остальные выкупят, что нет сегодня у Зенко-чан никаких «плохих дней». Зеницу расслабляется и выдыхает. Скальп и поясница побаливают — терпимо. Лучше уж так, чем, пиздясь с демоном, думать о том, как давно они с Танджиро оставались наедине. — Вот чисто из интереса. Сколько я стоил? — Конечно же дорого. Что за вопросы? — Пиздишь. Зеницу пинает его пяткой. Почему-то, обиженно. Танджиро улыбается солнечно, как всегда, и это как-то ранит, вгоняет в краску. Он достаёт из кармана не снятого хаори красную ленту, а Зеницу прыскает. Потому что теперь роль отпетейшей маленькой шлюшки этого квартала берёт на себя Камадо Танджиро. И ему очень-преочень идёт этот маленький хвостик.