Камень

      Чем занимается Юнги в свои 23? Пишет песни, выступает с друзьями на сцене и борется с периодическими депрессиями.       Плохие мысли время от времени приходят, сколько бы тебе ни было лет, как бы ни была ярка твоя жизнь. Это не простая грусть – что-то более темное и едкое, когда глаза сухи, а внутри – красное, порванное, искореженное непонятно чем и для чего, уже едва живое. Ноющее. Слепое. Сердце.       Юнги просыпается ближе к вечеру. У него под глазами темные синяки, чуть светлее тех, что на ногах – с последней тренировки, не самой удачной. В его студии нет окон, да они ни к чему ему. Юнги не цветок, нуждающийся в заботе. Он камень. И он вот-вот расколется.       Все его песни бессмысленны, а голос плоский и уставший, и что он должен с этим делать? Необходимо тренироваться и работать так много, как это возможно, но ничего не получается. Совершенно ничего не выходит как надо. Юнги сжимает волосы на голове так сильно, что еще чуть-чуть и вырвет их. Зачем еще эти рук? Зачем эта голова, если она ничего не может?       Его тело хрупкое и измученное, едва не рассыпается при каждом шаге. Чтобы хорошо себя чувствовать, он должен много гулять и хорошо питаться ― врачи повторяли это больше раз, чем он собственное имя, когда ему было четырнадцать.       Ох, если бы все дело было в теле.       Если бы его мысли хоть чего-нибудь стоили в этом мире, если бы он имели свой уникальный цвет. Были кому-нибудь нужны.       Юнги засыпает под утро, когда другие мемберы только начинают просыпаться. В его тетради уже нет места, страницы испачканы тысячами строчек. Глухими, злыми, отчаянными словами. Его мир имеет свойство окрашиваться в темно-серый временами.       Его тетрадь – мир грусти и агрессии, бессмысленной и поверхностной. Листы сухие – ни разу не видели соленых слез. Но то, что написано в них – лучше не знать ни одному живому существу.       В его тетради все, что у него на душе и в голове. И в то же время там ничего из этого. Жалкие попытки выразить жалкие чувства. За них иногда становится стыдно, но, слава богу, никто не знает об этом. Весь мир цветной, и эти цвета смешиваются в серый, а голос Юнги – лишь еще одна капля. Отчаянная попытка напомнить о своем существовании, объяснить себе, почему он дышит.       Его слова формируются где-то в области сердца, но когда они с кровью, потом и слезами пытаются обрести форму и звук, заранее становятся провальными. В них нет ни веса, ни истории, которую он мог бы рассказать людям.       В тетради Юнги океан бездарности и наивности, лужицы страха и пустота. Тихая, безликая, бездушная – наверное, только ее и заслуживает он, раз не способен ни на что. В тетради все страшные мысли, такие же громкие, как и его молчание.       В каждом слове, в каждом звуке его голоса ― ненависть к себе.       А, может быть и нет.       Может, там ничего.       Ведь в самом Юнги – темнота.       Так не всегда.       Но сейчас.       Если бы он мог заплакать от этого, он бы уже давным-давно захлебнулся своими слезами. Если бы его слезы могли стать концом этого…       Юнги ест два раза в день. Или в два дня. Никак не вспомнить.       Ладно, еда – не самое главное.       Что главное?       Скажите ему, что же самое главное.       Все, что он ощущает, приобретает горечь и застревает где-то поперек горла.       Это называется «депрессия» и еще на прошлой неделе он был доволен жизнью, а сейчас уже забыл об этом.       Юнги зол на всех и в то же время знает, что и глазом не моргнет, если кто-нибудь скажет, что разочаровался в нем. Он засмеется этому человеку прямо в лицо. Громко и уверенно, а потом будет не понять, смеется он или плачет. Он промолчит, когда Чимин пройдет мимо него утром и поздоровается. Это обидит его, и вдруг Юнги захочется промолчать весь день, чтобы усилить эффект, или тут же упасть ему в ноги и извиниться.       Он кажется слишком взрослым, чтобы страдать от собственных мыслей, и слишком молодым, чтобы научиться ими управлять.       Юнги 23 и он не шутит, когда говорит, что хочет быть камнем.       На прошлой неделе он не верил в это, в прошлом месяце он был самым счастливым человеком на свете, а в восемнадцать он хотел умереть.з       И вот опять он сидит на диване в своей студии и пялится в пустой край блокнота. В его руке зажата ручка, колпачок от нее – смят зубами. Он собрался писать песню, но не может пошевелиться. Он знает, что все, что он напишет, снова будет темным и грустным. Это не то, о чем он хотел рассказать людям в своих песнях.       Жизнь не знает постоянства.       Реальность не знает пощады.       У Юнги снова депрессия, и эти слова для него ― как истина из истин.       Возможно, причина всего в его образе жизни цветка, забытого на пыльном и душном чердаке. Только никто его не забывал, он сам это сделал. И он все еще камень, а Чимин любит повторять, что люди ― цветы.       В конце концов, у младшего есть оптимистичные фразы на любой случай в жизни.       Но иногда, когда утром они встречаются на кухне, когда он здоровается, а Юнги упрямо молчит, он смотрит так, будто знает гораздо больше положенного. Будто прекрасно понимает, что именно чувствует Юнги в этот момент. Они все еще люди, их чувства глубоки настолько, насколько и примитивны, и младший продолжает здороваться с ним, хоть и знает, что не получит ответ.       И когда на интервью Юнги чувствует, как от наигранной улыбки болят щеки, на его плечи ложатся чьи-то небольшие ладони, и становится как-то легче. Не плохо и не хорошо. Легче.       Достаточно, чтобы вдохнуть и не почувствовать, как вокруг сгущаются тучи.       Чимин громкий, много смеется и дразниться, но его голос приятный и спасибо всем богам за то, что он такой общительный. Маленькая коала-Чимин лезет к нему обниматься, будто и невзначай, но его миндальные глаза хитро прищурены, а смех заливистый, и почему-то кажется, что этот все-все знает.       Невыносимо становится тогда, когда кажется, что хуже быть не может. Когда тело само дрожит, поднимаясь с кровати, и падает где-то на пол ванной. Когда и нервы, и злость, и депрессия, и страх, и беспомощность сливаются в один поток и наполняют все его существо, разрывая на мелкие кусочки. Когда мечты уже не имеют значения, а есть только – «плохо, плохо…» и сорванное дыхание от панической атаки, отдающееся эхом от холодных стен ванной, покрытых светло-бежевой плиткой.       Невыносимо становится тогда, когда кто-то замечает, как Юнги просит о помощи. Когда в три часа ночи, пока он замерзает на кафельном полу, дверь тихо открывается и появляется светлая голова, а чужие глаза – такие обеспокоенные, напуганные, что он на секунду даже забывает, что он вообще делает. Невыносимо чувствовать благодарность, от бережных прикосновений и заботливых слов; эту щемящую сердце любовь и нежность, получить которые Юнги так позорно благодарен, в одиночку сидя ночью в ванной и устраивая похороны собственной силе.       Возможно, Чимин услышал его, потому что так и не смог заснуть сегодня.       Время от времени мир Юнги окрашивается в безвыходно серый и его выдержка проигрывает во всех битвах с его плохими мыслями.       Но идя по темному коридору в спальню, пока Чимин аккуратно держит его за руку, можно вынести все это, надеясь на лучшее. Вспоминая счастливые моменты прошлого, можно поверить, что все снова может быть хорошо и он исполнит все свои мечты. Ощущая тепло чужого тела, когда он, уставший после тяжелой ночи, начинает потихоньку засыпать, можно забыть обо всем и просто отдохнуть.       Юнги – камень?       Наверное.       И он раскалывается, потому что сквозь него начинают прорастать цветы.