Переписанный идеал

       Куникида Доппо уже несколько лет работал в старшей школе учителем математики и за это время ни разу в его голове даже не мелькала мысль о том, что ему симпатична хотя бы одна из учениц. Безусловно, были и умные, и красивые, и разносторонние девушки. Но мужчина не только не мог позволить себе пойти на такое, но также ему это было попусту неинтересно. По крайней мере, так казалось до этого года.

Что это за парень на задней парте?

       С прибытием в школу некоего Осаму, решать уравнения в классе стало просто невыносимо: он то и дело отвлекался, занимаясь чем угодно, кроме алгебры, а вслед за этим, внимание на нерадивого ученика обращали и все остальные, окончательно оставляя математика наедине с собой. В этом парне с суицидальными наклонностями Доппо не находил ничего особенного: никакой организованности, вечно взъероешннный и совершенно несерьезный, он был едва ли не полной противоположностью Куникиды. О каких чувствах кроме неприязни тут может быть речь?

О самых чистых.

       В какой-то момент математик стал ловить себя на странных для себя мыслях. Стал волноваться, когда Дазай не появлялся в школе и не мог найти себе места, пока не узнавал почему. На уроке он мог бессовестно уставиться на своего ученика, ссылаясь на то, что просто задумался и сильно устал. И как же ему повезло, что никто не понимал в чём дело. Никто, кроме Осаму.        Пиком для Куникиды стало то, что он начал ревновать. Видя то, как вокруг суицидника толпятся ученицы, он готов был самолично всех от него прогнать, но не имел на это никакого права. Потому всё, что ему оставалось, – это пытаться не смотреть на весь этот кошмар, стараться его игнорировать. Не выходило.

И этот день ничем не отличался от предыдущих.

       Октябрьское утро. Доппо сидит за учительским столом, неторопливо читая учебник. Обычно он всё делал точно и быстро, а тут совершенно расслабленно листал одну страницу за другой, совершенно не вчитываясь. Не находил в этом ничего интересного, ведь всё это он уже видел и по программе шёл идеально точно. Куникида пытался полностью игнорировать всё, что его окружало, отвлечься от этого на пару минут, потому без конца листал параграф за параграфом.

Но от чего он пытается убежать? От своих собственных мыслей?

Но вот, снова какое-то движение на задней парте.

Кто бы сомневался.

       Куникида положил учебник на стол и стал наблюдать за происходящим в классе. Вроде бы ничего необычного, но внимание учеников было приковано к Осаму, который в очередной раз что-то вытворял.

Что это там у него? Бумажные кораблики..?

       Именно. Этот, и без того не самый сильный в математике ученик, просто сидел и собирал лодочки и кораблики. Вероятнее всего, для некоторых судов даже поклянчил тетрадных листов у одноклассниц. Корабли и лодки были разного размера, от вполне обычных до самых миниатюрных, что, не заморачиваясь, мог сделать старшеклассник. Доппо буквально уставился на весь этот процесс, даже не сразу обратив внимание на то, насколько неприкрыто это вышло.        С удовольствием наблюдая за тем, как Дазай улыбался, что-то довольно бормотал себе под нос и искренне смеялся, Куникида окончательно понял, что попал.        И внутри стало так неприятно. А чего Доппо ожидал, ища жалкие попытки отвлечься? Пора бы смириться с тем, что он безрассудно и бессовестно влюбился в собственного ученика. Тысячу раз неправ и столько же неверен своим идеалам, но безумно поражен образом, не подходящим даже по самому первому пункту.

Куникида опускает взгляд вниз, поднимает очки и на какое-то мгновение прикрывает глаза. Как же тяжело смириться с тем, что ты оказался настолько слабым.

       Внимание старшеклассников в первую очередь, разумеется, привлекал не математик, но в какой-то момент времени стало слишком заметно то, как пристально идеалист наблюдал за Дазаем. И никто бы не придавал этому значения, но в любой другой день учитель за такое явно устроил.

— С Вами всё хорошо?

       Идеалист не сразу опомнился. Голоса учеников послужили неприятным фоном и если бы не голос самого виновника его безнадежной зацикленности, идеалист явно ещё какое-то время бы находился вне понимания происходящего.        — Куникида-сенсей, с Вами всё в порядке? — Ещё раз спросил неполноценный.        Вот она, его дурацкая манера, которая так привлекала Куникиду. Дазай, поймав на себе взгляд математика, удивленно смотрел на него в ответ, непринужденно хлопая глазами, будто бы не понимал, что происходит. Хотя и прекрасно знал.        — Всё замечательно, — фыркнул Доппо, — только прекрати дурью маяться.        Осаму вновь хитро улыбается.        — Конечно, не буду.

Идеалист до последнего надеялся на то, что Дазай искренне не понимает происходящего до конца, пусть и слабо в это верил. Куникида давно заметил, что этот, с виду простой юноша, способен читать людей. От неполноценного не скрыть подобной тайны, он поймёт всё раньше, чем Вы можете предположить.

       Весь последующий урок Куникида боялся смотреть в сторону Дазая. Математик готов был сгореть со стыда: так опозориться перед собственными учениками — это надо постараться. Безусловно, в привычном понимании этих слов ничего позорного не произошло. Однако, даже если никто не провёл параллели с Осаму, то по крайней мере о здоровье и трудоголизме Доппо точно задумались.

Как ты мог так безбожно выдать себя?

       В голове Осаму блуждало много мыслей: пусть он и догадывался о неоднозначном отношении Доппо, но до конца не верил в них. Ведь как такой мужчина мог полюбить его? Всё же Куникида не только устанавливал стандарты идеалов, но и сам им следовал. Этот строжайший математик был изумителен в исполнении своих целей и всегда поступал только так, как считал правильным.

Значит, его чувства ему не нужны?

       Дазай серьезно задумался о том, что любовный интерес со стороны Доппо — это нечто такое, что упускать нельзя. Ведь как неполноценный давно заметил, мало кто нравился идеалисту, но от того и была его любовь внеземным даром, доступным одному единственному ему. Осаму голоден на чувства, а тут такой шанс почувствовать себя незаменимым. А что ещё немаловажно, суицидника привлекало всё, что запрещено. В этом заключался нездоровый интерес ко всему, чего делать не стоит. И ведь в самом деле, как бы ему не хотелось выяснить, действительны ли чувства математика — даже говорить об этом нельзя. Но уж больно хочется.

„Я бы с ним утопился, — мелькало в голове ученика, — нет, я бы с ним выпил яда. Или...

       — Замечательно. — Улыбнулся юноша, услышав звонок. Осталось подождать, пока выйдут лишние глаза. Раскаяние Доппо должен видеть только он.        Куникида же боится этого разговора, но он неизбежен. Дазай снова будет косить под дурака, пытаясь узнать, то, что ему итак известно, будет выпытывать это признание максимально унизительно, при том хитро улыбаясь. Ведь так ласкают эти слова, тем более от таких, как его математик.        — Куникида-сенсей, Вы уверены, что всё хорошо? Я что-то делаю не так?        Фразы суицидника звонко раздавались по кабинету. Идеалист растерялся, не зная что делать. Это не по плану, это надо обдумать. Наспех оправдываясь перед учеником, мужчина, стараясь унести разом все учебники, выметается из кабинета с просьбой подождать. Сердце бешено колотилось, поднялся пульс. Куникида понимал, что одно неверное движение и он окончательно упадёт. По крайней мере перед самим собой.        — Ладно, — пожал плечами Дазай, — думаю, так будет даже проще, — Хитро улыбается Осаму, облокачиваясь на парту.        Как же глупо со стороны столь собранного человека было так убегать. Ведь Доппо оставил именно то, чем дорожил сильнее всего в своей жизни. Своими собственными идеалами. И будь Дазай не заинтересован в том, чтобы изведать каждый уголок души своего учителя, он бы не стал его читать. Но любопытство взяло своё.       Листая страницу за страницей, неполноценный видел невероятные списки идеальных расписаний или же характеристик для чего-либо. Можно было бы прочитать, но эти слова сейчас не имеют и малейшей ценности. Всё, что волновало, это та самая страница.

И Дазай её находит.

      Перечёркнуты все 58 пунктов идеальной женщины, всё безбожно испорчено, все идеалы утрачены. И в чём же был смысл ведения этой книги, если Куникида бессовестно предал каждое слово этого списка? Может быть, когда-то, до того как на задней парте появился некий бездарный ученик, все эти факторы имели место быть? Но сейчас это представляло собой пустые слова, несвязные звуки, ведь вместо всех пунктов в списке идеального партнёра было выведено имя.

Дазай Осаму.

       Расплываясь в тёплой улыбке, суицидник убрал книгу на стол. Все эти однотипные девицы, чьё внимание он бесконечно привлекал, уже просто надоели. Кажется, этот человек действительно полюбил неполноценного, при том абсолютно закрыв глаза на всё, что выстраивал у себя внутри годами. И даже сейчас не поленился зачеркнуть каждый пункт старого списка, ведь любое слово из него ныне было пустым и незначимым.        Куникида же не находит себе места, пытаясь хоть как-то обдумать происходящее. Он хотел верить в то, что ученик уже сбежал, но вернуться в класс натолкнула совсем иная мысль. Мужчина не придумал, как ему выкрутиться, но теперь им двигало нечто иное.

Чёрт, чёрт, чёрт! Как я мог его там оставить?

       Доппо резко открывает дверь в класс, у одной из парт которого так и стоял Дазай. Юноша взглянул на учителя, в то время как тот с замиранием сердца искал глазами «идеал». По выражению лица Дазая было ясно: теперь он точно уверен в своих догадках.

Куникида сдаётся, невольно опускает руки. Он сражён, ему просто нечего сказать. Одна маленькая ошибка, буквально опечатка, и теперь нерадивый ученик знает его самый страшный секрет.

       — И почему же Вы так стыдитесь? Любить меня в самом деле так позорно? — Усмехнулся Осаму, подойдя ближе. — Скрывать это было так глупо с Вашей стороны. Вы ужасный актёр.        — Ты прав, — пожав плечами, выдал учитель, — но почему это так сильно волнует тебя?        — Я не могу быть равнодушен к таким чувствам, понимаете? Я полезу в речку топиться, но за мной не побежит ни одна из тех девиц, что так яро клялись в любви. За мной броситесь Вы, — Как-то даже слишком спокойно вёл повествование ученик, прикрыв глаза, — Ведь так?        Дошло до смешного: стоя рядом с Дазаем, Доппо сгорал от стыда, будто это он был тем самым учеником, которого отчитывают. Тут юноша почувствовал, что может манипулировать, что перед ним законы переписываются. Теперь Осаму точно знает, что заставляет сердце математика биться чаще и это было бы огромным предлогом к некоторым издевательствам, позволительным в подобном тоне. Но почему-то усложнять жизнь идеалиста не хотелось, всё было с точностью наоборот. Даже мысль о том, что в него влюблён собственный учитель, да ещё и такой особенный, невероятно нежила сердце и душу.

Становилось интересно.

       — Не бойтесь, я никому не расскажу.        От такой наглости и распущенности, Куникида едва ли не приходит в ярость. Ему горько и обидно от осознания того, что неполноценный мог пользоваться своим положением. Но идеалист ошибался, ведь в отличие от Дазая не умел читать людей.

Поцелуй меня, не отравишься.

       — Ты, — подняв глаза, математик повысил тон, — ты абсолютно безрассуден, а твои действия не подвергаются никакому объяснению, но если ты собираешься пользоваться тем, что знаешь, можешь быть уверен, что я... — Замолчал идеалист в надежде подобрать слова.        — Что Вы «что»? — Поинтересовался юноша.        — Я закрою на это глаза и буду добросовестно выполнять свои обязанности.        Наступив себе на горло, Доппо пытался дать ученику понять, что пользоваться подобным не стоит, но вышло похоже на ещё одно косвенное признание в любви, говорящее, что Куникида простит Дазаю всё. Вновь они смотрят друг другу в глаза. Математик ждал реакции неполноценного, страшась даже думать о том, что он скажет.

Подождите, что?

Он смеётся?

       Звонкий смех заполнил небольшой класс, что окончательно сбило мужчину с толку. Что это могло значить? Как быть и что делать? Куникида лишний раз убеждается в том, что пошёл от своих идеалов в полностью противоположную сторону, выбрав суицидника в качестве предмета обожания. И даже страшно представить, что можно было такому как он найти в Дазае, но, тем не менее, даже сейчас математик не мог отвести взгляд от ученика.        — Вы такой смешной, Куникида-сенсей, — улыбнулся Дазай, — это на Вас так разрушение собственных идеалов действует?        Доппо вздохнул и поправил очки. Он видел, что Осаму откровенно издевается и над ним, и над его чувствами. Но что сделать, влюбился — терпи.        — Нет, разумеется, нет. — Фыркнул математик.        — Так чего же Вы тогда стоите? Вот он я, Ваш идеал! Поцелуйте же меня!        — Что?! — Изрядно удивился Куникида. Кажется, он никогда не научится понимать Дазая.        — Ладно, я давно понял, что Вы нерешительный. — Вновь хитро заулыбался юноша, явно провоцируя собственного учителя на самую приятную глупость в своей жизни.        — Я нерешительный?! — Возмутился мужчина, — С чего бы это вдруг?        — Докажите же мне обратное. — Промурлыкал юноша в своей игривой манере.        В какой-то мере это разозлило Куникиду. Что этот парень себе позволяет, да как он смеет, да с какой стати он так разговаривает? А неважно. Его план сработал совершенно: Доппо подошёл к ученику и всё-таки решился на долгожданный поцелуй. Такой нежный, такой трогательный, столь желанный. Как же давно хотел этого несчастный идеалист! Он ведь так долго пытался устоять перед своим самым заветным желанием. А тут желание само потребовало того, чтобы его исполнили немедленно. Дазай пусть и был уверен, что получит некоторое удовольствие от подобного, не ожидал, что ему настолько понравится целоваться с Куникидой. И нет, математик вовсе не был бесподобным в поцелуях, но всё происходящее просто переполняло чувствами. Как же нежно, как трепетно! В очередной раз Осаму убеждается в том, что ничего нет для него прекраснее, чем быть любимым идеалистом. Он резко понимает, что хотел бы оказаться в такой ситуации вновь.

— Поцелуйте меня ещё раз, пожалуйста.

       Куникиде крайне стыдно, ведь так бессовестно ластиться с собственным учеником — низко. Это недостойно его и его собственных принципов. Но устоять перед этими издевательствами было невозможно, желание совершенно не угасало, а будто бы назло, только росло. Для Дазая же это всё было интересной игрой, в которую его уж больно затянуло и выйти теперь просто так не получится, да и нет никакого желания это делать.

„Я бы с ним бросился под поезд. Нет... Это больно. Лучше бы всё-таки отравился.“

       Недолгое время спустя, идеалист всё же отстраняется от неполноценного. Странное ощущение внутри сердец обоих. Кажется, они делают что-то неправильное. Но почему тогда так приятно?        — Куникида-сенсей? — Виновато глядя на учителя, заговорил суицидник.        — Да? — Отозвался математик.        — А я в Вас, кажется, тоже влюбился.