Дивный неновый

— В числе прочего я говорил, — рассказывал арестант, — что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть. — Далее! — Далее ничего не было, — сказал арестант, — тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму. Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова. — На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия!

М.А. Булгаков, «нихуя-не-избито» #сядьзатекст

— Ты вот это серьёзно сейчас? — спросил Оксимирон очень тихо и как будто очень прямо у Славы над левым ухом (ещё у Славы в левом ухе привязчиво и неотступно со вчерашнего дня звенело, поэтому разобрать глупые оксимироновские слова у него получилось не сразу). Сразу потянуло блевать, но обоими заплывшими глазами Слава поймал в нетвердый фокус чужие кроссовки, и от их иноземной белизны — как хлоркой по разбитым губам, как хлорочкой под распухшие синие веки — тошнота охуевше улеглась, свернулась привычным за последние сутки колючим клубком. — Эй, — сказал Оксимирон, — ты, блядь, совсем, — и попытался перешагнуть через Славины ноги к своей двери, железной, хорошей и прочной, но Слава был не промах (а вдруг он тогда перестанет расти — творчески и как личность-хуичность, вон, через самого Оксимирона, видать, перешагнули, и где теперь ваш хваленый…), Слава подтянул ноги к груди (бля, как же больно, умеют бить, суки режимные) и открыл рот, по-новой разрывая неприятно спекшиеся губы. — По себе-то не равняй, — получилось не так саркастично, как планировалось (вообще хуево — хрипло и без звука почти получилось), но Слава не сдался, — «блядями» будешь друзьяшек своих звать, а я… — Ты собрался сдохнуть у меня под дверью, — перебил его Оксимирон с обидной непробиваемой уверенностью, — чтобы на меня повесили и это, правильно? До чего же гениальный план… Слава не стал парировать настолько абсурдного обвинения, он, в принципе, несколько отвлёкся на нижнюю челюсть, остро стрельнувшую болью куда-то в мозг, (Андрюха же говорил, что не сломали, почему тогда она, такое чувство, что на соплях держится, а), а потом Оксимирон сел рядом — на корточки, преувеличенно-чётко прижимая пятки ебано-дорогущих кроссов к бетонной пыли, и Слава забыл на секундочку вообще все слова. Потому что Оксимирон потрогал его за воротник куртки, не дернул, а словно поправил, аккуратно так разгладил замятый уголок, чисто мамка перед школой, потрогал и ничего не сказал — ни про грязь на спине (выбросили в лужу, ну где это видано, чтобы напротив государственного учреждения — и лужа, ну), ни про бурые пятна (кровь из разбитого затылка спутала волосы в один неприглядный колтун, Андрей предложил сбрить, но Слава послал его нахуй с таким косплеем и сам, матерясь от бессильной слабости, то и дело роняя лейку душа, отмывал-отмывался… не идти же грязному на такое важное дело, некрасиво, не…), ни про то, как инстинктивно и заметно, заметно-заметно и нихуя не эффективно Слава пытался беречь рёбра и живот — локтями, коленями, прижатым к груди подбородком. Дернул его за собой — наверх, в сияющий мир неуютного вертикального положения и эволюционно выработанного прямохождения — Оксимирон все-таки здорово: Слава не успел задохнуться, не успел отъехать от болевого (слабенького и вчерашнего), такого себе, конечно, шока, Оксимирон — мелкий, сука, и торчок — затащил Славика в свою квартиру очень профессионально. И даже дверь умудрился закрыть, придерживая Славу за воротник многострадальной куртки, но от острой механической асфиксии Слава словил неожиданный флэшбэк из вчера и поэтому дернулся, затылком отбивая чужие пальцы (чтобы не писал херни всякой, ну). Поэтому Оксимирон его неаккуратно и негостеприимно уронил на пол в коридоре, и кажется собирался вслед ещё и пнуть Славу по почкам, но тут на шум от падения Славикова немножко подбитого тела (ака мессершмита) в коридор выглянула темная и шерстяная морда, породистая даже на вид роскошных, длинных усов, и Слава спросил, незаметно сплевывая розовые слюни на коричневый рукав: — А кто это у нас? — таким дебильновато-оптимистичным голосом, что аж самому сделалось неловко. — Это кошка, — Оксимирон подхватил его зоолого-научную радость (и разулся у Славы перед носом, Слава попытался сесть, чтобы не преисполниться познанием насчёт цвета и запаха носков знаменитого писателя, получилось у него наполовину — на верхнюю болящую половину туловища), — кошка-пиздец… Алиса, ну какого хрена ты опять… Кошка-пиздец махнула чересчур знакомым (для каждого внимательного поклонника передачи «Политическая жизнь») хвостом, и Слава охуел настолько, что даже забыл про болевой шок. — Ты спиздил кошку мэра? Только выговорив это вслух, у Славы получилось… Нихуя у него не получилось — Алиса задела темным хвостом уебищно-красивые Оксимироновские пальцы и ушла вглубь чужой уебищно-оксимироновской хаты, Алиса ушла, а Слава устал держать себя в руках (держать лицо) и то ли ебнулся в обморок, то ли просто закрыл на минуту глаза. На кухне у Оксимирона пахло вкусно — какими-то морскими съедобно-деликатесными гадами, так пахло на приемах, где Слава пару раз был на подхвате, а ещё так пах кошачий корм, в смысле — корм мэрской кошки Алисы, пропажу которой не обмусолил только совсем уж заштатный телеканал «Успехи Огородника», в смысле, блядь, Слава не за тем… — У тебя же шмонали, обыск был, — сказал Слава и запрокинул голову посильнее, чтобы из носа не начало некрасиво подтекать, например (ну хватит просирать свою кровь, Славик!), — как ее не нашли? Оксимирон повернулся от холодильника (а кошка-пиздец не повернулась от миски с кормом «под омара») и сунул в Славу пакетом — с замороженными ярко-красными ягодами, нарисованные на пакете ягоды красно и тревожно застучали Славе в переносицу, но добрый жест он оценил: только вот не выбрать места, куда в первую очередь… причастие от Его Писательства приложить, больно — везде. — Кира… Знаешь же, кто такая, — он сел на соседнюю высокую табуретку, смешно подпер локти коленями и вперился своими ебучими глазами в пустой стол (совсем — ни сахарницы, ни ложки, ни белого порошочка в виде творческого пути), а Слава осторожно кивнул пакетом с ягодами: Киру и не знать, какой из Славы тогда фанат получается… — Кира забрала как раз, у неё Ни… сын заболел, просил очень — пусть Алиса придёт, случайно все совпало так… Пиздец! — Мирон, — сказал Слава, — Мирон, я там видел на столе бумажку одну… Там ты… Оксимирон молча дернул с него куртку — коричневую, грязную, в крови, слюнях и кое-чём ещё, и от боли в вывернутых вчера суставах Слава забыл, задохнулся, замолчал. Хотя это была цель его дружеского визита, и совсем не сдохнуть у известного писателя, подавшегося вдруг в политику, протест и другие неприятные всякие слова на «п» (пиздец-пиздец-пиздец), под дверью, а п-предупредить… Куртка валялась на полу и Алиса понюхала ее издалека, брезгливо поморщилась бровями и усами, а Оксимирон задрал на Славе футболку с дурацкой серьёзностью, точными и выверенными движениями, с медицинской почти ловкостью: — Я бы вызвал скорую, — он пощупал рёбра, холодными пальцами невесомо задел начинавшие наливаться цветом синяки, — но на этот адрес, подозреваю, теперь хуй кто приедет, ну и зачем, Сла… Слава же, да? Я знаю про Гнойного, Пепла, этого, который Бродский, Дядька… кто-то ещё, но ты же Слава, если нормально, если без этой хуйни… Слава бы лёг. Вот прямо на пол, на кухонный оксимироновский пол, мордой к кошачьей миске, к лесу задом, какая скорая, ты дурак или писатель, после профилактических пиздюлей лечиться нельзя, не положено — иначе весь воспитательный эффект насмарку, Слава бы лёг, но вместо этого он только глаза открыл (маленький шаг для человека, большой — для порванного верхнего века): — Как зачем, а гражданская позиция? А «не могу молчать»? А долг, а рупор, который сжимаешь в трясущихся от горового отходняка руках и вся остальная эзотерика, а может я хотел, чтобы меня те же орлы поклевали чуть-чуть в печень и в темечко, чтобы кровь единственного нашего и святого борца с системой хоть капелькой и на меня попала, отлетела с тернового венца, пострадать за правду, свободу и справедливость… и за че, ты там ещё пиздел, на столбах висят? На телеграфных, сука, ну ты и придурок, конечно… За мнение? За слово, за ролики, за текст… Оксимирон захлопал ресницами тяжело, медленно — на левой скуле у него дернулась вверх-вниз поджившая уже, с тёмной корочкой ссадина (мэр носил тяжелую, безвкусно-золотую печатку), и облизал треснувший (как от мороза, но Слава очень подозревал, что нынешним жарким августом такие интересные симптомы появлялись исключительно от профилактических бесед в мэрии) угол большого, глупо-лягушачьего рта, и он ничего не пизданул в ответ. Ещё чего! У Славы и плакат был. — Подожди… — смеяться было не то чтобы больно, просто неудобно между рёбрами, — сука, подожди, так «она хватает в постели даже не просыпаясь мой член»… это че, тебя кошка за хуй хватает по ночам?! У Мирона ебало рассыпалось по морщинкам, по ямочкам, костям и углам, рассыпалось смехом, несмотря на разбитый рот и след от руки «крепкого хозяйственника», Мирон смеялся, пидор, а Славе от трещин (наверное — трещин, сказал Андрей глубокомысленно) в ребрах было неудобно смеяться. — А тебе утром на мочевой пузырь приземлялись со всего размаху четырьмя лапами? — спросил Мирон обыкновенно так, даже нормально и весело, словно у них тут май, дружба и Конституция. — Она из тачки выпрыгнула и сама ко мне подошла, — сказал Мирон, Алиса навострила одно тёмное и гладкое ухо, Слава улыбнулся ей, типа «кис-кис», на кухне воцарился бытовой и обычный очень, домашне-ласковый мирок, — а я убранный был, на автопилоте: «ждал, — говорю, — именно тебя, нихуя себе, брат, как классно»… Он забрал у Славы подтаявший пакет с красными ягодами («от импотенции, угу»), пакет спрятал в стратегически удобный угол холодильника, а Славу — на краю бесконечной кровати, на заботливо прикрытом немаркой и матово-шуршащей хуйней кроватном краешке, только Слава был долгий, неудобный весь: ногами и руками, языком и доебистым паскудным «эй, оксимирон», поэтому он плохо спрятался у Мирона в спальне. Ненадежно. — Выебешь меня, — светски предложил Слава с неудобного кроватного края, с левого, а спать он любил у стеночки, чтобы доска снизу, доска сбоку — наполовину в гробу, ну, это так, лирика, — за веру православную, Русь самодержавную, а то гештальт незакрытый на утро оставлять не хочется… Мирон не дернулся бровью, не вырос ею в потолок картинно и знакомо, но Слава все равно ощутил некий внутренний порыв-позыв на «пояснить»: — Там уже хотели… не сами, подручными орудиями труда, но я чет поднапрягся и обоссался, веришь, вообще — обосраться хотел, но не получилось, обидно, конечно… Но ребятки чет брезгливые попались, что ли, так и затихло все с экспириенсом анальным. — У него были все основания гордиться, но чужая кровать (и — контрастом — свои колени, вытащенные из пыльных джинсовых штанин в четыре руки, колени в некрасивых темных ссадинах и выше, выше: ровные полоски, это от дубинки, наверное), кровать и колени, наклон Мироновской бритой башки — как у любопытного кота, к плечу ухом, это было про… — Я переоделся, ты не думай, Оксимирон Янович, у Сонечки всегда роза между ног… Просто иногда — роза бутылочного стекла, но я… — Я в какой-то момент был близок, — Мирон сел рядом с уебищными Славиковыми коленями, — ну, к тому, чтобы обоссаться, неудачно по животу пнули, низко чересчур. — У меня не встанет, — сказал Мирон и развёл сутуловатые дурацкие плечи, — во-первых, я сейчас на рецепте сижу, Кира… постаралась, а во-вторых, ты похож не на Сонечку-фанатку, а на труп, который пытались обезглавить, обоссать и сжечь — одновременно… — Я, — сказал Мирон и не выключая свет растянулся на ебучем траходроме, осторожно устроился за Славой, как будто прикрываясь им ото всех бед (хитрый уебок, карлица, жид, торчок, революционер мамкин). — Напиздел, — согласно и за ним вслед продолжил Слава в тишину ярко освещённой комнаты (как хорошо, когда не надо пояснять ребятам — Андрею, Ваньке, никому не надо — за то, что выключатель лучше не трогать, совсем, спасибо), — «плетки, японки, тентакли»… а сам туда же! Ванилька обоссаная ты, Мирош, а не писатель. Под одеялом в миссионерской позе — вот твой потолок, бля, БДСМ для нищих духом! Мирон молчал, потому что возразить по существу ему было нечего, и тогда Слава снова вспомнил — зачем, но не вспомнил, не придумал — как, как можно про такое рас… рассказать, в смысле не шуткой, не подъёбом от Дядьки или манерной Сонечкой-сукой, не в сети и не в переписочке приватной, не в телефонном пьяно-вечернем звонке, а… — Я там видел бумажку одну, пока меня пиздили, ну, пока не упал, — сказал Слава шёпотом, — Мирон, это важно, это про тебя, они хотят… Мирон потянулся и закрыл ему рот ладонью. Красноречивее некуда. Ну и в жопу тогда, зачем, Слава опять забыл — вот про эти чёрные буквы на белой бумаге забывать получалось просто сказочно (головой его приложили сильно и несколько раз), поэтому разрешил себе ебнуться в полуобморок-полусон, а Мирон так, наверное, и не уснул. Со светом он спать не мог, а без света и подавно, и ещё он утром глубокими, чернильными синяками под глазами смеялся на затертую попсовенькую цитату про «встретимся там, где нет темноты», а Слава не смеялся, а забрал домой упаковку кошачьего корма («на всякий, — сказал Мирон, — пожарный, только сами не съешьте, а»). А потом Слава обрёл себя перед зеркалом, он рассматривал почти до конца сошедшие синяки, вернее — их отцветающие желтые остаточки, и, заодно, Слава рассматривал своё пузо — белое, нормальное такое пузо, обыкновенное, и почему-то в голову ему стукнула мысль: — А ведь будь я телкой, — сказал Слава и сильно, с нажимом провёл по мягко колыхнувшемуся пузу ладонью, — Сонечкой, например, ты бы со мной уехал, да? В Англию-хуянглию, потому что… — Слава надул живот (получилось почти красиво, почти — похоже), — потому что я бы не дура был и залетел обязательно, а пиздюк это… — Мне не похуй, — Мирон засветился в зеркале уже не синяками — чёрными провалами под большими-большими зрачками, таблетки он бросил — прости, Кира — не без Славиной помощи (ебаться очень хотелось, а ещё у Славы была призрачная надежда, что наебавшийся Мирон сможет отключится и поспать хоть пару часиков, была да сплыла, конечно), — в каком мире будут жить мои дети, поэтому их у меня нет… Бля, очень надеюсь, что нет, на самом деле. Мирон потрогал его за живот холодными пальцами, небольно и осторожно, как реально — не с остатками пиздатого кошачьего (Алиса, сорян) корма внутри, а с тем будущим, которого не… Мирон потрогал его за живот и полез ниже — схватился за хуй как за спасательный круг, Слава так шутил последние несколько дней, но от взгляда, с которым Мирон опускался на колени или перегибал Славу через кухонный стол, смешно ему не было. Было чуть-чуть неудобно, чуть-чуть ныла поясница и очень — мышца, отвечающая за чужой язык… язык, пальцы, хуй с гондоном, а потом уже как-то без, как-то похуй, за всё многообразие писательского мастерства у Славы в жопе. Эта мышца вряд ли называлась сердцем, скорее — тупой метафорой, но Оксимирон уже оседлал своего фирменного конька и все Славино (Гнойного, Дядьки, Сонечки, Пепла…) недовольство уже не имело никакого эффекта. Тупые метафоры действовали очень хорошо. — Гуру ведь ебанулся совсем, — сказал Слава, когда зацепился за Оксимироновские замёрзшие уши в толпе, — че он там хочет: ввести визовый режим с южными ребятками? «Здоровый национализм», серьёзно, а тебя куда, жидок — в лагерь для интернированных, ну а змея у них на флаге, чего, детей ебет, не дорисовали что ли, он же поехавший, Мирош, я… Мирон дернул затылком вместо ответа, и Славу очень быстро оттеснила куда-то в сторону плотная масса людей, и Слава не остался на «несанкционированную» часть прогулки — вместо всего за «отпускай» он вернулся к чужой двери. Закрытой, железной (ключи Слава забыл за ней, за дверью в писательскую уебищно-богатую хату), на пыль и бетон лестничной клетки, Слава вернулся и стал ждать. Мало ли что где написано, в каких распоряжениях-постановлениях: Оксимирон просто не мог… Просто — не мог, он же Оксимирон, а не «Федоров Мирон Янович, год рождения 1985, дата рождения…». Слава сидел у закрытой двери и ждал, когда Мирон вернётся домой — долго-долго, и потом ещё немного, но это ничего, ничего, что на лестнице ничего не слышно, ни шагов, ни дыхания, ни стука, просто надо ещё подождать. Мало ли что где написано.

***

— Алло, Слав, это снова я… — Кира сделала еле заметную паузу, но голос у неё звучал спокойно и обычно, у Киры был хороший, деловой голос, и Слава поудобнее прижал телефон к уху. — Ник соскучился, и я… тоже, приходи к нам пить чай, а? Вместе приходите! Или… Слава открыл переноску, но Алиса недовольно фыркнула и осталась сидеть в ней как Нельсон Мандела. Ник мужественно вздохнул, отчаянно пряча детское разочарование куда-то в зелёных пластмассовых солдатиков, которых он крутил в пальцах. — Вылезет, куда денется, — сказал Слава и присел перед ним на корточки (Кира на кухне разговаривала с не желающим закипать чайником все тем же бодрым и деловым голосом), — а давай мы с тобой лучше… — Расскажи сказку! Ты в прошлый раз обещал, что придумаешь, — у Ника прорезались материнские мягко-диктаторские интонации, а ещё Кира жаловалось, что он стал плохо спать. Слава сел на пол и смешно подпер локти коленями, попробовал закрыть глаза («мы встретимся там, где нет темноты», иди в жопу, Оруэлл). Сказку так сказку. — В одном городе один раз решили провести выборы в маленький, ни на что не влияющий городской орган власти, а ещё в этом городе жил писатель по имени Марк…