Начиналась буря

— Так оно всё и закончится, да? — Кана с тоской смотрела на перекатывавшиеся под ослепительным солнцем морские валы, разбивавшиеся о тёмные скалы и светлый песок. — Мы так и будем бегать и прятаться, словно крысы, а потом нас перебьют по одному? Приближался шторм. Небо всё ещё сияло невероятно, пронзительно голубым, и умирать под таким было бы жалко. Всё ещё светило солнце, слишком яркое и жаркое для сентября, но воздух уже сгущался, становился тяжелее и будто сжимал лёгкие, и откуда-то Кана и Такеши совершенно точно знали, что скоро будет буря. Возможно, поэтому и пришли сюда. — Я не знаю, — ответил Такеши, и вновь накатившая волна без остатка поглотила его голос. — Я не знаю. Он сказал «Я не знаю», и Кана, уже смирившаяся, сломленная и бесконечно уставшая, вздрогнула и испуганно подняла на него глаза. Но её взгляд наткнулся только на его спину — Такеши стоял и смотрел на море, куда-то вдаль, в начинающий медленно темнеть горизонт. Он ничего больше не говорил, а поднявшийся ветер со свистом трепал его волосы и одежду. Меч, как брошенная игрушка, лежал на песке чуть поодаль. — Всё пошло не так, — внезапно нарушил молчание Такеши, и Кана вновь вздрогнула. Ей хотелось заглянуть ему в глаза, прочитать в них всё, что он чувствует, но его голос был настолько пуст и звучал так безжизненно, что ей было страшно даже слушать — не говоря уже о том, чтобы посмотреть. — Цуна ошибся. Бьякуран доберётся до нас всех. Глаза обожгло бликом солнца, скользнувшего по стали брошенного меча. — Я в это не верю, — твёрдо сказала Кана, и глаза почему-то вновь зажгло. — Я отказываюсь. Я не хочу. Но она уже верила. Она уже смирилась — и знала, что, возможно, этот пустынный заброшенный пляж — последнее, что они увидят вместе. Потому что надежда исчезла давно — ещё со смертью Цуны, за которой последовали ещё многие, очень многие… Новая волна была такой большой, что рассыпалась холодными брызгами прямо у ног, окатив ступни. Боль со временем притупилась и превратилась в сонное оцепенение, глухую апатию, беспросветную тоску, и, наверное, Такеши, единственный оставшийся в живых Хранитель Вонголы, чувствовал это гораздо сильнее, чем Кана. И от этого становилось больнее ей, потому что она не могла смотреть в его глаза — потерявшие живой блеск, остановившиеся, отчаявшиеся… Не такие ли глаза у неё самой? Тени на песке съедали солнечные лучи, и на пляже становилось темнее, но вода всё ещё искрилась последними бликами. Почему-то смотреть на них тоже было больно. — Я бы попросил тебя не верить за нас двоих, но это будет ужасно эгоистично с моей стороны, — Такеши наконец-то обернулся и улыбнулся ей. Лучше бы не улыбался — Кана никогда не видела улыбки столь безнадёжной и горькой. Возможно, последняя улыбка и есть такая?.. — В конце концов, это должен делать я. И защищать тебя тоже. Его голос на мгновение стал ниже и как будто бы суше, и следующие его слова пронзили Кану, как если бы её рёбра бы взбунтовались и вздумали бы проткнуть мягкое незащищённое сердце. — Я не справился. Откуда-то с запада резко дунул ветер и разметал по песку высохшие на солнце мертвые водоросли. — Но теперь это совсем не важно, — он вновь улыбнулся ей и ласково коснулся сухими пальцами её щеки. — Уже неважно. Глаза защипало как от солёной воды, и, глядя на Такеши, Кана вдруг поняла, что эта горькая морская волна достала и его. Его глаза, ещё такие пустые и бесцветные пару секунд назад, неожиданно засияли — от подкативших слёз. Она сама не помнила, как под свист разбушевавшегося ветра обняла его, крепко, не желая отпускать — никто не отберёт его у неё, — и уткнулась лбом в ворот влажноватой от моря куртки, пряча лицо, вдыхая запах, слушая биение сердца, которое так напугало её своей размеренностью в этот момент. — Не бойся, всё скоро закончится, — после недолгой паузы сказал Такеши, и Кана ощутила его тёплую руку на своих волосах. — Ждать осталось совсем недолго. Начиналась буря.