(Under)loved

      Во всём мире не найдётся ни одного человека, который поверит в то, что Тони Старк может быть неуверенным в себе. Все, кто когда-либо виделись с ним единогласно поставят ему ярлык: «Самодовольный, самовлюблённый эгоист, не любящий никого, кроме себя».       До недавнего времени с этим могли поспорить двое: Вирджиния Пеппер Поттс и Гарольд «Хэппи» Хоган. Хотя, и та, и другой хотя бы раз за всё время знакомства, но хотели ударить Тони прямо промеж глаз.       Энтони Эдвард Старк никогда не считал себя идеальным. Возможно, это началось ещё в глубоком детстве, когда всё, чего он мог добиться от своего отца – это пары фраз «Прекрати заниматься ерундой, Энтони. И не отвлекай меня, я занят». Потом был интернат, раннее поступление в университет и вечные, нескончаемые, бесконечные попытки доказать отцу, что он чего-то стоит.       Когда внимания Говарда не получилось добиться умственными способностями, Тони пошёл в отрыв. Алкоголь, сигареты, наркотики, каждый день новые партнёры в постели: и парни, и девушки, а иногда и те, и другие одновременно. Тони никогда не забудет того разочарованного взгляда отца, с каким он провожал его в наркологическую клинику.       Год, проведённый вдали ото всех проехался по младшему Старку словно катком. Ему было всего девятнадцать, а юные карие умные глаза были передёрнуты пеленой вселенской усталости. Глаза девятнадцатилетнего Энтони Эдварда Старка были похожи на глаза девяностолетнего старика, прошедшего самую ужасную войну.       Тони двадцать один, когда его отец умирает. Тони двадцать один, он наследник самой крупной, самой известной, самой масштабной компании по производству оружия. Тони двадцать один, а по ощущениям все сто.       В его всё ещё по-юношески буйной голове полнейший хаос, беспорядок. В его всё ещё по-юношески буйной голове гуляет мысль, что он не успел. Не успел попрощаться с отцом, не успел показать ему всё, на что способен. Не успел, не успел, не успел…       Когда он знакомится с Пеппер ему двадцать восемь. Вирджиния Поттс младше его на четыре года, у неё рыжие волосы, глаза цвета молодой травы, милые веснушки и звонкий девичий смех.       Старку, уже несколько лет, как единственному, кажется, что он медленно падает в пропасть. Он много лет ходит вокруг Пеппер, испытывает её безумными выходками, осознанно пытаясь оттолкнуть. Глядя в её влюблённые глаза, появляясь на очередной вечеринке с очередной супермоделью, он мысленно ей кричит: «Смотри, Пеппер, смотри! Я сломленный, больной, ужасный! Если уж мои родители не смогли меня полюбить, ты тоже не справишься. Не сможешь».       Тони тридцать восемь, когда он попадает в плен. Ему тридцать восемь, когда он снова оказывается на волосок от смерти. Удивительно, думает он, мне казалось, меня убьёт не шрапнель в сердце, а наркотически-алкогольный угар.       Ему исполняется тридцать девять, когда он впервые открыто посылает к чёрту идеи отца. Ему тридцать девять, когда он надевает на себя броню, окрашенную в красно-золотой и впервые за тридцать девять лет, в его голове мелькает голос мамы: «Ты такой молодец, сынок».       Тони Старку сорок один, у него в груди горит миниатюрный дуговой реактор, его тело неумолимо умирает из-за отравления палладием, а Пеппер Поттс, та самая невозможная рыжая девчонка, пробирается всё глубже и глубже, занимая незанятый никем уголок в усталом сердце.       Тони Старку сорок один, когда он слышит от отца слова: «Моё лучшее творение – это ты». Тони Старку сорок один, на его душе точат свои когти одновременно миллионы кошек, его глаза неумолимо наполняются горькими, горячими слезами, когда позже, ночью, он вспоминает просмотренное видео.       Тони сорок один, когда он перестаёт умирать. Палладий больше не отравляет его организм, но привычное чувство вины, привычное «недостаточно хорош», всё ещё убивает его.       Ему сорок два года, когда он знакомится со Стивеном, чёртовым, Роджерсом. Ему сорок два, когда человек, которого его отец называл лучшим другом, называет его никем. Ехидный, пошлый, избитый ответ перекрывает мысленное согласие с каждым его словом. «Ты прав, капитан, я никто. Не зря вы с Говардом сдружились».       Тони Старку сорок два, когда он осознанно готов умереть, чтобы спасти кого-то, кроме себя.       Ему сорок пять, когда всё в очередной раз идёт по пизде. Его детище, искусственный интеллект, восстаёт против создателя. Тони Старку сорок пять, когда в его груди булькает истеричный смех, срывающийся на рыдания, от осознания того, насколько же и д е а л ь н о искусственно созданное дитя отразило его собственное мироощущение.       Тони сорок шесть, когда друг, как и Старк Индастриз, перешедший ему по наследству от отца, предаёт его. Тони сорок шесть, когда он узнаёт, что Джеймс Бьюкенен Барнс был тем, кто убил его родителей.       Ему сорок шесть, когда в его жизни появляется Питер Паркер.       Питеру шестнадцать и он младше Тони ровно на тридцать лет. У него напрочь отсутствует связь между мозгом и языком, выстреливающий миллионом слов в минуту; он при любом раскладе похож на восторженного (или отруганного) щенка; у него солнечная улыбка и яркие-яркие глаза цвета крепкого зелёного чая. Его мягкие русые волосы всегда в идеальном порядочном беспорядке, нежная, ещё не огрубевшая от ежедневного бритья, кожа щёк покрывается очаровательным румянцем от любого слова, н а м ё к а в его сторону.       Сорокасемилетний Тони Старк находит это очаровательным. Очаровательным настолько, что уже шесть месяцев, двадцать три дня и сорок шесть минут заливается неимоверным количеством алкоголя, лишь бы не думать.       Не думать о ладном теле, мать его, подростка, скрытого тонкой, но прочной тканью красно-синего спандекса. Не думать о длинных и только с виду хрупких тонких пальцах, перебирающих детали очередного механизма. Не думать об этих губах, которые Питер непозволительно сексуально обводит языком после долгой болтовни. О глазах, в которых Тони Старк видит детское обожание, восхищение кумиром, которого не существует.       Тони Старку сорок семь, он окончательно разрывает романтические отношения с Пеппер, он отпускает её, развязывает ей руки, прося лишь не оставлять компанию. Милая Пеппер грустно улыбается, нежно касается заросшей щетиной щеки мягкой тёплой ладонью и качает головой.       – Я никогда не смогу бросить тебя, Тони, – тихо говорит она, оставляя лёгкий поцелуй на лбу Старка. Ему сорок семь, а впервые в жизни ему кажется, что двадцать.       Тони Старку сорок семь, а впервые за почти половину прожитого века на душе легко. Ему сорок семь, когда он понимает, что его чувства по отношению к шестнадцатилетнему пацану не просто похоть. Не просто мимолётное увлечение.       Тони Старку сорок семь, когда он не врёт себе и признаётся, что он безоговорочно, бессмысленно и беспощадно влюблён.       Тони Старку сорок восемь, Питеру семнадцать. Они всё больше времени проводят вместе, занимаясь мелочами в мастерской, разговаривая на всевозможные темы, объедаясь бургерами из забегаловки неподалёку и весело хохоча только над им понятными шутками.       Тони Старку сорок восемь, когда Питер, смущаясь и отчаянно краснея, говорит, что любит. Ему сорок восемь, и он пытается доказать пацану, что не стоит. Что его нельзя, невозможно любить. Что он недостоин чьей-либо любви.       Тони Старку пятьдесят один, когда он, стоя у алтаря, слушает клятву Питера. Ему пятьдесят один, когда Питер ночью, насаживаясь на его член, шепчет ему, как сильно он его любит. Ему пятьдесят один, а нежные тонкие руки его молодого мужа проходятся по каждому шраму, внешнему и внутреннему, словно в бесплодной попытке стереть.       Тони Старку пятьдесят один, когда он, наутро глядя в зеркало, в е р и т, что он достоин любить. И быть любимым.