Колёса любви

Борис сидит в кресле и, закинув ноги на столик, кисло наблюдает, как я складываю в сумку свой немногочисленный багаж. Завтра в полдень самолёт до Нью-Йорка. Только ощутив облегчение от того, что человечество вновь обрело «Щегла», а я, кажется, обрёл Бориса, я вынужден вернуться. Ненадолго, конечно, но сам факт отзывается во мне тоской. Склонившийся над остальными вещами со сложенным свитером в руках, я поворачиваюсь и ловлю его взгляд. Он с немым вопросом вздёргивает подбородок. — Слушай, — улыбаюсь, — может, в честь такого хоть сходим куда-нибудь, выпьем? — Совсем сдурел? — Борис поднимает брови и крутит пальцем у виска, — не пойми меня неправильно, но, Поттер, то есть я для этого тебя откачивал, чтобы ты напился до отключки через несколько часов снова? — Почему сразу до отключки? — А то я тебя не знаю! — Он нервно смеётся, взмахнув рукой, — у тебя что ни раз, то в стельку! А вот не смотри на меня так, не надо, я всего лишь напоминаю, что пить ты не умеешь. И я, знаешь ли, слишком далёк от эметофилии, чтобы получать удовольствие от засовывания руки по локоть тебе в глотку. С трудом подавляя смешок, бросаю взгляд на его подвижное, взволнованное лицо и поджимаю губы. — Ну что за гримаса? Я что, сказал неправду? — Ладно тебе! Не сидеть же вот так, в номере, пока не наступит завтра? Он мотает головой, не переставая вертеть в пальцах снятое с мизинца кольцо. — Давай, Борис, — я засовываю руки в карманы и подхожу к нему, — просто хотя бы отметим. Я же уезжаю. А место сам выбирай, какое хочешь, идёт? Борис ещё несколько секунд рассматривает меня исподлобья, потом поднимается с кресла и цокает языком. — Ладно, не мне от выпивки отказываться, чёрт с ней, но, — он крепко цепляется за моё плечо и заглядывает в глаза, — я ведь трупом лягу, если то потребуется, чтобы ты даже не пытался сейчас обдолбаться. С меня, представь себе, на сегодня достаточно! — Я не буду, — растерянно киваю и дотрагиваюсь схваченной Борисом рукой до его локтя, и его беспокойный взгляд неумолимо пытается просверлить во мне дыру, — куда идём? Борис разжимает хватку, проглаживает ладонью ткань рукава и задумчиво прищуривается. — Знаю одно местечко, просто блеск, — его губы наконец-то растягиваются в плутовской улыбке, — пройдёмся пешком? И есть что-то странное в сегодняшнем дне, будто мир решил дать мне шанс действовать, сбросив груз былых проблем. Картина не нуждается в моём беспокойстве, потому что у неё есть те, кто окружат её вниманием, а у меня есть, кому мне хочется своё внимание отдать. Взять и переключиться — потому что так и было нужно. Пока мы шагаем по улицам, Борис, где-то между собственными рассказами и смехом, приобнимает мои плечи. — Тут хорошие люди, я их тут почти всех знаю,— говорит он, когда мы спускаемся внутрь, - да и вообще душевно, мне кажется. Да ведь? — Вполне, — киваю, оглядываясь на барную стойку и массивные столы из дерева. — Здравствуй, Борис, — бармен пожимает ему руку, когда мы устраиваемся на высоких стульях перед стойкой, — как оно? — Да столько всего произошло, с ума сойти можно! То то, то это, еле дух успевал переводить, — он вдруг косится на меня, незаметно ставит ботинок на перекладину между ножками моего стула и улыбается уголком рта, — сумасшедшая вышла неделька! — У тебя вся жизнь такая, — тот хмыкает и переводит взгляд на меня, - с кем имею честь? Борис кладёт ладонь мне на воротник, задевая линию роста волос. — А это Поттер. Прошу любить и жаловать, — смеётся. — Поттер! Рад наконец-то встретиться, наслышан, — удивлённый бармен обменивается со мной рукопожатием. Борис в этот момент отводит свои озорные глаза от меня, хмыкает, всем видом дав понять: нет, Поттер, ты не узнаешь, что я о тебе наговорил, даже не пытайся. — Вам, гости дорогие, чего? Борис заказывает по рюмке водки. — Ну, — поднимаю в воздух руку, — за что пьём? — Какая разница? За всё хорошее! — он ухмыляется, ударяет стекляшки друг об друга, и мы опрокидываем в себя первую стопку. Лоб Бориса несколько минут неподвижно упирается в моё плечо, и я касаюсь его волос щекой, пока бармен, оказавшийся отличным парнем, тактично не смотрит на нас, занятый протиранием столешницы и другими клиентами. А остальным уж тем более нет дела. Потом Борис спрыгивает и, мазнув ладонью по моей, говорит: — Погоди, сейчас к тем подойду. Я оказываюсь один на один с барменом, но меня этот факт совершенно не расстраивает, напротив, я ещё несколько раз заказываю у него горячительного, перекинувшись парой бессмысленных фраз, и потупляю взгляд в поверхность стойки. Мне просто нужно расслабиться, говорю я себе, расслабиться и отдохнуть. На виски давит по бокам, я чувствую, как начинаю потеть под свитером. Верчу в руках одну из многочисленных рюмок. В голове скачут отдельные фразы, и все вокруг затормаживается, как во сне, когда за тобой гонятся, а ты не можешь побежать, и мне хочется прилечь прямо сейчас. Я вздыхаю и потираю лицо ладонями. Утро кажется таким далёким, и вместе с тем оно значится точкой отсчёта, началом координат, и я вдруг вспоминаю, как Борис под кислотой пытался объяснить мне математику. Всё, что я успеваю уяснить из тех рассказов, не подчинилось бы ни одной формуле. Мне надо подумать о Хоби. Мне надо с ним пересечься, а ещё было бы здорово выкупить подделки, потому что, ну, честно говоря, совесть моя и так насквозь дырявая. Мне надо подумать о Китси. Та же дырявая совесть участливо подсказывает расторгнуть помолвку, и плевать на последствия, это хотя бы будет честно. Мне надо подумать о будущем, а хочется о Борисе. О том, как он тянется ко мне, хватается колючками, будто репейник, как он пронзительно разглядывает мои зрачки, пропихивая свой образ не на сетчатку, а глубже — по нервам в мозг. В принципе, мысли о будущем и мысли о Борисе ничуть друг друга не перебивают, напротив, я, расчувствовавшись, вдруг перестаю отличать, где заканчивается одна мысль и начинается другая. У моего будущего вдруг оказывается черноокое лицо. И это кажется мне таким глупым, почти детским, хотя сейчас я готов простить себе любую глупость, даже эту. Особенно эту. В душную реальность меня из размышлений вбрасывает эпизодически. Я сосредоточенно царапаю ногтём пуговицу на рукаве. Вокруг все звенит от музыки, от голосов, звон преломляется через призму алкоголя в моей крови, раскрывается на составляющие и жалит серое вещество, как пчелиный рой, по ушам что-то громко, ритмично стучит, и я почти уверен, что это мой пульс. — Эгей, что творит! Бармен теребит меня за плечо, я вскидываю голову, и картинка вдруг смазывается. Я жмурюсь, потом снова размыкаю веки — становится чуть легче. Тот кивает в сторону, заставляя меня повернуться. Я вижу Бориса — в расстёгнутой на груди чёрной рубашке, взлохмаченного, с шальной улыбкой и горящими глазами. И он лихо отплясывает. На столе. Каблуки его чёрных ботинок обрушиваются на тёмное дерево, и каждый раз — взрыв. Во рту у меня внезапно сохнет. Каблук-выстрел. Хлопок в ладоши, прыжок взмокших кудрей. Пулемётная очередь оглушительных звуков. Угловатые коленки вонзаются в воздух, как копья, дырявят его под бритвенно-острый свист. Шея и ключицы, обычно бледные, теперь пылающе-красные, и от этого изнутри рвёт, как воздушный шар. Меня сбрасывает со стула на ноги, будто кто-то толкает сзади, я хватаюсь рукой за стойку, покачнувшись, замираю не в силах оторваться. Каждый удар бьёт по затылку наотмашь, приструнивает за собой сердечный ритм, и тут — адреналиновый всплеск, искры глаз на меня через плечо. Даже невозможно понять, с чего меня так пьянит, с чего разжигает костёр внизу живота — с водки, с его бесовской свистопляски или с того, что Борис, в отличие от меня, почти трезв. Я слишком хорошо знаю блеск его пьяного взора, чтобы понять, что это не он. Борис просто так канканирует под грохот музыки — взвинченный, разгорячённый, а все эти люди, с которыми он на короткой ноге, свистят и бьют ладонями друг об друга. И зрелище взводит меня, как сжатую пружину, готовую вот-вот выстрелить. В пищеводе вдруг появляется вязкий комок, меня начинает мутить от его резких движений так, что мне приходится зажать рот ладонью и упереться взглядом в пол. Ну, хорошо хоть, что не отключаюсь. Грохот вдруг сменяет ритм и мелодию. Борис тотчас, топнув ногой, останавливается, спрыгивает со своего временного пьедестала под одобрительный гогот и подрывается к стойке. Ко мне. Он хватает за плечи качнувшегося меня, чуть сам не падая грудью. — Поттер! — гаркает он мне в лицо. У него на шее и висках капли пота. Руки непроизвольно цепляются за его запястья. — Ты нормально!? И я отвечаю, что нет. Ни черта. Меня штормит, как на корабле. От него отдаёт жаром. У меня нет сил даже идти, когда Борис, надёрнув на плечи пальто, тащит меня на улицу, я спотыкаюсь на пути, путаюсь в ногах. Дыхание перешибает, и из горла вырываются хрипы, вокруг всё плывёт, закрученное в вихрь. — Смотри на меня, — Борис держит моё лицо, я вижу его глаза совсем близко. Морозный воздух сдирает мне глотку. Пальцы впиваются в рукава Бориса, я пытаюсь не потерять равновесие, покачиваюсь, перебираю ногами, чтобы ненароком не повалить нас обоих на тротуар. — Давай, отдышись, - шепчет, заставляя найти в себе силы сделать вдох. Старательно набираю в грудь побольше воздуха и проспиртованно выдыхаю. Перед глазами всё ещё мутно даже через очки, и хватает меня увидеть только знакомое лицо — в паре сантиметров, словно в макросъёмке, наблюдаю за диковинкой. — Ты весь мокрый, простынешь, — мой язык ворочается с большим трудом, произнесённое заставляет Бориса бешено сверкнуть глазами. — Молчи, а? Я весь мокрый, а ты весь пьяный и рухнешь, если я тебя отпущу, а я не думаю, что тебе хочется поцеловать асфальт лицом. Так что давай ты не будешь сейчас мне что-то высказывать, усёк? Смотрю на его гневное красивое лицо. Борис, кажется, так много хохотал, что у него на губе трещинка. Красный прочерк, который я, зажмурившись, целую. Он вжимается в мои губы, отчаянно мажет ими, как напильником, соскребает мои краткие вдохи. — Отдышался? Хорошо. А теперь давай, пошли, Тео, на сегодня нам хватит, — тянет меня за собой, выводя в поток людей. Мы беспорядочными шагами вклиниваемся в улицу. Борис цепляется за меня, а я цепляюсь за него, мои ботинки разъезжаются, как на замерзшем озере, пока мимо мелькают гирлянды, богато украшенные витрины смазываются в пёструю полосу — киноплёнку с перепутанным порядком кадров. Борис пытается отвлечь меня разговорами от непреодолимого желания выблевать из себя пустой желудок. И иногда мы хохочем так громко, что лёгкие бьются об рёбра заточённой птицей, хохочем лающе и с надрывом, что встречные люди сами отшатываются от нас, а мы, как ледокол с дрожащим курсом, пробиваемся сквозь Амстердам. И всё-таки, у Бориса на губе трещинка. Она тлеет на моей сетчатке. На небе из-за туч выглядывает мутная, как зрачок с катарактой, луна. Я поднимаю взгляд, как любопытный ребёнок, поворачиваюсь вслед за этим бельмом, как вдруг мне с размаху прилетает в бровь холодным металлом. У меня как зазвенит от этого в голове, как загудит, что я отшатываюсь от фонарного столба, взвывая и чуть не заваливаясь на Бориса. — Чёрт, Поттер, смотри по сторонам! Мы так не дойдём никуда! Я снова смеюсь и морщусь от пульсирующей боли. Сознание возвращается с каждым новом вдохом, мне отчётливее слышны гудки зудящих дорог, тихая ругань Бориса, и я вдруг, кажется, уже немного трезвее думаю: я очень по нему скучал. Я успеваю поцеловать его запястье, когда перед дверьми отеля он стирает ползущую из моей разбитой брови кровь, после чего мы вваливаемся внутрь. — Ну ты и дурень! Я стою изнутри номера, привалившись затылком к стене, пока Борис стягивает с меня верхнюю одежду. — Мне нормально, — шепчу, когда он цепляет пальто на крюк. — Конечно! — Борис утирает губы тыльной стороной ладони, — я тебя окольными путями тащил, между прочим, чтобы ты прошёлся побольше, чтобы мозги на место после водки и столба встали. Ещё бы тебе было не «нормально»! А я-то совсем ход времени потерял. — Окольными — это насколько? — Намного, — отмахивается, — приземли себя куда-нибудь уже, будь добр, ушибленный. Я на ватных ногах опускаюсь в кресло. Пока я прижимаю к очагу боли запотевшую бутылку из мини-бара, которую Борис суёт мне в руки со словами: «холод приложи», он вытряхивает из моей сумки аптечку, быстрыми движениями смачивает ватный диск перекисью, подходит ко мне и, нависнув над лицом, ставит на кресло колено между моими разведёнными ногами. Я задерживаю дыхание и убираю импровизированный компресс. Борис стискивает пальцами мою челюсть, дует на рассечённую бровь и промакивает раствором, снова дует, снова проводит диском по ней. У него рот сжат в узкую, недовольную полоску. — Борис, — говорю тихо, — ты что, злишься? Борис выдыхает и смотрит на меня, как на идиота. Потом касается брови опять. — Да ты же себе хуже сделал! Это тебе потом в самолёте трястись с похмельем и больной головой. Не мне. Я разглядываю его хмурую физиономию, когда он осторожно лепит тканевый пластырь, и внизу живота вновь теплеет, стоит мне подумать, как его нога продавливает кресло в сантиметре от моего тела. — Надеюсь, шрама не останется. Тебе бы они не пошли, — хмыкает, продолжая держаться надо мной. Я поднимаю руки и обвиваю ими талию Бориса, хочу уже притянуть к себе, он замолкает и тяжело опускается ко мне на бёдра, усаживаясь боком. Снимает мои грязные очки, поправляет растрёпанные волосы, проводит по краю пластыря. — Большой вымахал, а ума не прибавилось. Да, Поттер? Борис с закрытыми глазами касается губами моих. Целует в уголок рта, в подбородок, гладит пальцами затылок, и вниз по моему позвоночнику катится нежная дрожь. Неторопливо, тягуче трогает шею согнутыми кончиками пальцев, почти царапая. Я как обдолбанный — в голове так пусто, что слышно эхо. Ткань брюк скользит, он, пытаясь не скатиться, двигается ко мне плотнее. Вес Бориса заставляет вспыхнуть то самое ощущение — жгучая тяжесть внизу живота, но она почти сразу гаснет. — Послушай, — Борис опаляет дыханием ухо, — будильник тебя, конечно, разбудит, но ты бы всё-таки отдохнул. А то свалишься ещё. Моё лицо рдеет. — Не порть… момент, — шепчу. — Я? Порчу? — тотчас блестит надменная ухмылка-укус. Борис пересаживается, упираясь коленями в кресло по обе стороны от меня, седлает бёдра, и у меня от его движения всё съёживается. Борис медленно накрывает мой рот своим. Сначала он трогает губами осторожно, пробует языком, забирая мое рваное дыхание, как вдруг задевает острыми зубами губу, и я чувствую металлический вкус. Борис мажет кровоточащей трещинкой по щеке, это вырывает из меня сдавленное мычание. — Я могу испортить тебе эти несколько часов сна, — он прикусывает линию челюсти, — но не момент. Я пытаюсь сдёрнуть с него пиджак. Борис скидывает его сам, дрожащими пальцами хватается за пуговицы, следом скидывает свою промокшую рубашку на пол. У Бориса, как и раньше, на ключицах кожа тонкая, словно бумага, и они вот-вот её готовы вспороть. Оттягиваю его за кудри, припадаю губами к выпирающему кадыку. Борис, запрокинув голову, стонет в полный голос. Его стон отзывается трепетом внутри. Борис сжимает мне ноги подтянутыми мускулами, и это выбивает из меня отрывистый вдох. Пульс учащается, барабанной дробью в висках бьётся кровь. — Вставай, — он требовательно выдыхает, когда поднимается с меня, вцепившись в воротник свитера. Я встаю с кресла, покачнувшись от того, с каким рывком Борис с меня сдирает этот свитер. Борис одной рукой, торопливо и неаккуратно, освобождает себя от брюк, хватается за мой ремень, с чем я охотно ему помогаю, а другой окольцовывает шею. Брюки падают на ковролин, глухо стукаясь пряжкой. Борис валится на спину, раздвинув длинные ноги, и я опускаюсь на него сверху. Перед глазами пляшут алые вспышки, уши закладывает. Я мажу губами по ключицам, кадыку, сминаю пальцами твёрдые мышцы. Он дышит через рот, его губы опухли, а взгляд чарующий, гипнотизирующий, я словно в бездну заглядываю. Бездна смотрит на меня в ответ. Становится невыносимо тесно, стоит Борису двинуть бёдрами мне навстречу, и тело ломается судорогой от возбуждения. — Иди сюда, — хрипит он и принимается целовать меня, изо всех сил стараясь не дотрагиваться до ушибленного места. Я подхватываю его под плечи, наваливаюсь на разгоряченный торс, и Борис отрывается от меня с влажным звуком. — Тео, — зовёт по имени, — да что ты мнёшься, Т-тео! — Я… — осекаюсь, целую родинку на щеке. Он ёрзает по матрасу, его коротко остриженные ногти впиваются в лопатки, и я, убрав носом мокрые чернильные кудри и закрыв глаза, прижимаюсь к его лбу своим. Борис крепко обхватывает меня руками поперёк спины, взмахивает в воздухе ногой с повисшим вокруг лодыжки бельём. Лицо Бориса искажается болью, в уголке глаза собирается слеза и стекает по виску вниз, брови страдальчески взлетают, и от этого у меня всё внутри сжимается, ноет, будто меня ударили в живот. Он рычит, дрожа подо мной, на шее набухли вены, как стягивающие бочку обода. — Продолжай, ну же! — его бёдра нетерпеливо дёргаются, когда я замираю. Мне приходится встряхнуть головой, чтобы сбить градом льющийся пот, и вдруг Борис выламывается упругой дугой, восторженно вскрикивает, заглушая мой собственный стон. Я толчком подаюсь вперёд. — Чёрт, Тео! — надсадно выдыхает Борис, запрокинув голову. По телу проходит разряд. Из-за акцента моё имя из Борисовых уст звучит не межзубно, шипяще, а резко, словно молотком забивают гвоздь. Тео! Тео! Тео! Лёгкие заполняет запах взмокшего человеческого тела, тела Бориса, живого и настоящего, я очерчиваю пальцами появившиеся мелкие татуировки на предплечьях, на рельефе пресса. Изучаю на ощупь каждый след чернил, и Борис сам — чернильное пятно на белой хрустящей простыни. Едва заметные шрамики, акварельные родинки — всё для меня будто в новинку, я не забываю ни про одну мелочь, сцеловываю её, выписывая вязью символов изнутри черепной коробки. У Бориса цепкие пальцы. Тонкие, с яркими синюшными венами, запястья. А на спине между мышц выступают крупные бусины позвонков. Борис упругий, натянутый, как дрожащая струна, как юркий хлыст, бьющий по ногам. Но что-то осталось в нём от того долговязого юнца. Очаровательная небрежность ли, быть может, кричащая порочность — не знаю. Он бесстыдно кидается навстречу и стонет так, будто исполняет оперу, полногрудо, с надрывом и абсолютно не стесняясь. Каждый его возглас взлетает под потолок. — Ох, блять, Тео, хорошо, хорошо, — расчувствовавшийся Борис сбивается на русский, скалит белые зубы. С каждым нашим разделённым на двоих стоном, с каждым рывком перед глазами разгораются кадры Борисового танца. Бьётся, как ворон в клетке. Могучее, ритмичное крещендо удовольствия переполняет нас до краев, разгорается пожаром, заполняя искрами спёртый воздух гостиничной спальни, и я вою с придыханием, когда на пике Борис впивается зубами в шею. Меня мажет от этого сильнее и дольше, чем от любых наркотиков. За стенами вокруг нас тихо, не слышно ни единого шороха — постояльцы сотен ячеек отеля уже наверняка третий сон видят. Только Борис лежит рядом и всё ещё шумно дышит, его грудь тяжело вздымается, рёбра выпирают над подтянутым животом. Меня самого всё ещё немного потряхивает. Он, чуть скривившись, тянется и поправляет отслоившийся из-за пота пластырь. Кладёт руку мне на грудь, и, кажется, его пальцы сейчас без труда проникнут мне прямо до сердца. — Спи, Поттер. А то опоздаешь, — шепчет Борис, когда я глажу его волосы.

И на каждой спине виден след колеи, Мы ложимся, как хворост, под колёса любви.

Мою голову будто обернули ватой и бьют сквозь неё маленькими, как у невропатолога, молоточками. В номере душно. Я неохотно просыпаюсь, и передо мной на подушке оказывается лицо Бориса. Он лежит на боку в моей измятой рубашке. Обрамлённые чёрными ресницами зенки сонно рассматривают меня, Борис двигается ближе, перекидывает ногу через моё бедро. — Знаешь что, Тео? — Что? — охрипший голос мне кажется чужим, я потираю шею и зеваю. — Вылет ты всё-таки проспал.