Блики на воде

Звуки скандала он слышит, как только переступает порог отделения. В руках — раскрытая тонкая папка. Он внимательно читает заключение травматолога, всматривается на ходу в результаты анализов и снимки, со сдержанной приветливостью улыбается веселой хохотушке Менди, сидящей на посту и преувеличенно неодобрительно поднимающей глаза к потолку на особенно громкий крик. Звуки скандала — на три голоса — приближаются с каждым шагом, и он сдерживает раздраженный выдох. Подобные пациенты всегда достаются ему — он умеет их усмирять одним взглядом, а самых буйных и парой слов, произнесенных ледяным тоном. Сестры с такими даже не связываются, предпочитают звать его. Вот и сейчас Менди спокойно сидит и заполняет документы, оставив сомнительное удовольствие призвать к порядку нарушителей спокойствия ему. Увернувшись от спешащей на вызов Кристал, он распахивает левой рукой дверь, в правой держа открытую папку, но привычное представление замирает на губах. На больничной койке, в окружении медицинских приборов и запахов антисептика, то и дело отнимая от лица кислородную маску, чтобы уколоть противников словами, лежит… Генезис. Имя не совпадает с указанным в карточке пациента, оно выскакивает откуда-то само собой, как и узнавание. Генезис бледен от боли и зол. Что не сулит ничего хорошего его обидчикам. Он переводит взгляд на двух не менее разозленных парней у койки и узнает их тоже — Клауд и Зак. Все трое точно такие, какими он их помнит, какими знает. И разве могло быть иначе? Левую руку Генезиса поддерживает шина, а плечо — рядом с ключицей — прикрыто белым квадратом повязки, и на марле уже проступают первые темные пятнышки. Он наметанным глазом видит неестественный угол схождения костей и отек. Из карты пациента он знает, что у Генезиса раздроблена лопатка. — Не мы ехали на красный свет! Это ты ехал! — орет пунцовый от злости, совсем юный Зак и тычет обвиняющим пальцем в сторону Генезиса. — У меня отказали тормоза! Вы, два долбаных идиота. Если бы вы не слушали на полной громкости то, что считаете музыкой, то услышали бы, как я вам кричу! — отодвинув маску, не остается в долгу Генезис. — Сам ты долбаный идиот! — звонко — от обиды — кричит Клауд, ему не больше четырнадцати, он встрепан и воинственно сжимает кулаки. — Не смей оскорблять моего брата. Генезис только раздраженно поднимает глаза к потолку, будто прося у небес побольше терпения. — Ты не помогаешь, — гораздо спокойней замечает Зак. — Но он назвал тебя идиотом! — возмущается Клауд. — Не помогаешь, — повторяет Зак и, пожав плечами, младший подросток в буквальном смысле отступает, к стене. На его руках синяки и обработанные ссадины, сквозь прореху в штанах белеет повязка, еще одна закрывает лоб, а рассеченную левую бровь стягивают тонкие пластыри. — Не слишком вы похожи на братьев, — тоже спокойней отмечает Генезис, обращаясь к Клауду. — Мы свод… — Не твое дело! — перебивает его Зак. Он тоже потрепан и явно бережет правый бок, а его левое предплечье закрывает бинт от запястья до локтя. — Наша машина разбита, — он снова тычет пальцем в Генезиса. — И вот это — твое дело! — Моя тоже разбита, — огрызается тот и делает два судорожных вдоха в маску. — Нам нужно ее починить! — гнет Зак свою линию. Генезис уже открывает рот, но осекается. И фыркает. — Дайте угадаю, а страховки у вас нет? Оба подростка молчат и Генезис вздыхает. — Мне больно, вы, два… придурка. Скоро придет мой друг и поможет вам с ремонтом или выпишет чек. А пока, бога ради, заткнитесь! Папка вылетает из его руки и с неожиданно громким хлопком шлепается на пол. Под шорох разлетающихся по полу листов бумаги все трое оборачиваются к нему и он видит этот миг, — момент узнавания. Выражение лица Генезиса меняется, его губы, под прозрачной маской, беззвучно, но отчетливо произносят «Сефирот». Его настоящее, правильное имя, понимает он. Зак замирает на миг, а в следующий становится лет на десять старше, черты лица неуловимо меняются, меняется его поза и разворот плеч. Он неосознанно сдвигается так, чтобы перекрыть собой Клауда, и несколько секунд с приоткрытым ртом потрясенно смотрит на него, застывшего у двери, а потом моргает, вздрагивает всем телом и мученически стонет, вцепившись пальцами в волосы. — О нет! Нет, нет, нет! — мантрой слетает с его губ, как будто отрицание может что-то изменить. Клауд стоит и тоже смотрит на него из-за плеча Зака огромными, широко распахнутыми глазами, за прошедшую минуту он не моргнул ни разу. Клауд бледен до синевы. Сефирот понятия не имеет, почему, о чем тот может думать. Да это сейчас и не важно, он и сам… вспоминает. Возвращение памяти похоже на взрыв сверхновой в мозгу, и у Сефирота от обрушившегося на него массива информации темнеет в глазах. Сквозь ватную дурноту он слышит встревоженный выдох Генезиса, звон и знакомое поминание бахамута Зака, но ловит его, не дав удариться головой о пол, конечно, Клауд. Как всегда дурной и страдающий сочувствием даже к тем, к кому уж точно не стоило бы. Когда мир заново обретает цвет, форму и глубину, Сефирот в этом убеждается — синие задумчивые глаза всматриваются в его лицо с неподдельной тревогой. Они все выглядят точно так же, как и много лет назад, в другой жизни. И теперь он знает — помнит! — почему. Это его собственный выбор. Это признак, по которому им всем легче узнать друг друга. А сам Сефирот служит катализатором. Он точно знает, кто упомянутый Генезисом друг. Сколько бы жизней они не проживали, судьба — или что-то другое — сводит их в разных комбинациях, а после — сталкивает с Сефиротом. Иногда у них всего пара лет до новой встречи, иногда несколько десятков. И невозможно предугадать, кто из них будет помнить хоть что-то из других жизней, кроме той, первой, на Гайе. Один Сефирот вспоминает все. Это и не удивительно — он создал и поддерживает своей волей эту систему. — Ты в порядке? — наклонившись к самому лицу Сефирота, тихо спрашивает Клауд, и он каким-то чутьем понимает — тот помнит не только Гайю. На лице Генезиса цветет ужас напополам с отвращением. Он осматривается с видом человека, не понимающего, куда попал. Да, так тоже бывает. Память первой жизни может вытеснить на время или навсегда память той, которая принимается за единственную. — Сефирот! — требует Генезис. — Ради Минервы, где я? И что у меня с рукой? И какого бахамута ты напялил медицинский халат? Белое, мой друг, не твое, — цедит он сквозь зубы и коротко стонет. — Как же больно! Почему мне настолько больно? И что здесь… — он осматривает Зака и Клауда в их подростковой гражданской одежде и заканчивает фразу явно иначе, чем собирался, — происходит? Зак уже закончил причитать и теперь выглядит так, будто мучается зубной болью. — Клауд, — зовет он друга и протягивает к нему руку ладонью вверх, не сводя глаз с Сефирота, — отойди от него, подойти ко мне и встань за спину. — Все в порядке, Зак, — успокаивает его Клауд, все еще глядя на Сефирота. — Что последнее ты помнишь? Сдержанно, благодарно кивнув, Сефирот поднимается сам, поднимает папку и вкладывает в нее собранные в четыре руки анализы, снимки… Зак, убедившись, что прямо сейчас ничего плохого не происходит, в задумчивости чешет в затылке и беззвучно шевелит губами, пытаясь найти ответ на вопрос Клауда. Сам Клауд стоит в стороне и в его глазах разливается странное умиротворение. Сефирот потом обязательно спросит, что тот вспомнил из прожитого десятка жизней. Генезис, не терпящий, когда его игнорируют, да еще и при посторонних или подчиненных, злится и в безотчетно защитном жесте прикрывает левое плечо правой ладонью. Забытая маска валяется на простыне. А к больнице и палате, в которой лежит Генезис, прямо сейчас спешит встревоженный новостью Анджил. Сефирот в этом абсолютно уверен. В первые минуты, часы, дни, а порой и недели сложно разобраться в своих перепутанных, наслаивающихся друг на друга воспоминаниях, понять, кто же ты теперь и как тебе жить дальше. Таких сложностей был лишен только Сефирот. На этот раз он хирург, ему нравится четкость, точность и обязательная сосредоточенность в своей работе. Ему нравится чинить людей. Когда-то очень, очень давно он понял одну вещь — скучно быть богом безжизненного мира. И то, что он выбрал для себя и других, измененных Дженовой… намного лучше. Все умения и знания вернутся к нему максимум за неделю. А единственное, чем пока отличается его новое тело от привычного остальным по Гайе — зрачки. Они круглые. — Меня зовут… — Сефирот замолкает, снимает с груди планку бейджа с чужим именем и прячет ее в карман. — Меня зовут Сефирот. Я ваш… — он снова сбивается и вздыхает. — У тебя раздроблена левая лопатка, Генезис. Я прооперирую тебя и буду курировать до полного восстановления. Теперь, когда Сефирот вспомнил, кем является и что может, он позаботится, чтобы так и было.