Опознание

— Иными словами, овца обыкновенная. — Овца. — Именно, Александр Христофорович. Жаль, конечно, бедную тварь, но думается мне, эту потерю наше село переживет. Александр Христофорович морщит лицо некрасиво, отворачивается от омерзительного зрелища — требуха, кости, клоки белой шерсти. Леопольд Леопольдович кишки осмотренные укладывает змеистой спиралью, обтирает тряпицей руки. — Овца, — повторяет Александр Христофорович. Осунувшийся, посеревший — дурно сказываются на нем полнолуния, все соки выпивают. — Я не подумал. Конечно, овца. Леопольду Леопольдовичу не нужно спрашивать, о чем Александр Христофорович подумал, проснувшись в лесу в столь... живописном окружении, с пастью — лицом — в крови и волосьях. Хорошо, что не вздумал рубить с плеча, не бежал и не казнился, а сначала обратился за помощью. Опознание, так и сказал. В одних портках прибежал, Леопольд Леопольдович спросонок подумал, не иначе как сельский голова преставился. — Вы бы отдохнули, голубчик. — На каторге отдохну. — Александр Христофорович, вы преувеличиваете — за порчу скота полагаются плети, а с вами, думаю, сторговались бы и за звонкую монету... — Это не шутки! — огрызается, и в глазах зеленых вспыхивает страшный, звериный с желтизной огонек. — Кто-то мог пострадать! — Кто-то, — с кошачьей мягкостью отвечает Леопольд Леопольдович, — уже страдает. На вас лица нет. Вместо ответа — небрежное фырканье. Не в первый раз ведут этот разговор, и всегда итог один. Не волк, а баран, прости, Господи. — Кому вы делаете лучше тем, что сами себя жрете пуще всякого волколака? — не отступается доктор, не может себе позволить, глядя в лицо самому упрямому своему пациенту, не простит себе, если тот себя сам изведет. — До следующего полнолуния бояться нечего — отдохните. Я вам как доктор предписываю постельный режим. — Пулю в лоб мне предпишите. Этого — тем более не простит. — Такому меня в медицинской школе не учили. — А такому? — Александр Христофорович широким жестом обводит и поляну, на которой нашла свой последний приют заблудшая овца, и следы страшенных когтей на стволах окрест, и себя самого, в исподнем да рубахе на голое тело, и той с чужого плеча. Справедливо, ничего не скажешь. Ситуация несколько за гранью обычной медицины, и Леопольд Леопольдович может подтвердить это как человек, пытавшийся оживить мертвеца. Александр Христофорович промедление чувствует, Леопольд Леопольдович — торопится ответить, не давая подумать, будто признал поражение. — Если этого нет в книгах, это еще не значит, что наука не может этого объяснить. Многие феномены поначалу... Сплевывает, отворачивается вновь. Не хочет слушать. Не всегда слова могут утешить. Молча Леопольд Леопольдович вкладывает в подрагивающие руки круглую флягу — наполовину пустая, или полная, как посмотреть, она слабо всплескивает на каждое движение. Александр Христофорович принюхивается через пробку — обоняние у него острое — усмехается криво. Долго жадно пьет. Вот такое вот у них лекарство, одно на двоих, при разных хворях, да с одним эффектом. — Ладно, — говорит после, шумно выдохнув и утерев рот тыльной стороной ладони. — Хватит. Мне бы штаны.