Доброе утро, товарищ мертвец

Редко когда ритуалы воскрешения идут по плану, ни один фолиант по темной магии не обойдется без приписки мелким шрифтом — не повторяйте этого дома, и все равно находятся желторотые юнцы, что кидаются поднимать из могилы былую любовь, не оценивая риски, и горько об том жалеют в последние минуты своей жизни, когда горло всхрустывает под клыками того, что вылезло из пентаграммы. Яков Петрович желторотым юнцом не был и знал, на какие риски идет, когда брался поднимать из могилы былую любовь; знал и готов был жить с последствиями. Но не все он предусмотрел. Первым неприятным сюрпризом, предусмотреть который он не смог — хотя стоило бы, спустя столько лет знакомства, — оказалось то, что Александр Христофорович оживлению своему был не рад, и не стеснялся своему спасителю об этом напоминать. Первые дни, покуда руки еще тряслись в понимании — живой, Господи, живой, — это даже радовало, но умиление Якова имело запасы еще более скудные, чем его терпение и крайне быстро истощилось. Вторым неприятным сюрпризом было... Скажем, проблема была не столь велика. Какая в целом разница, живое тело или мертвое, покуда оно не разлагается? Даже и выгода в некотором роде, ибо боли Бинх теперь не чувствовал, во сне и питании не нуждался и был незаменим, когда дело доходило до проникновения в места, живому человеку недоступные (после глубоководных погружений из него долго приходилось вычерпывать мутную взвесь Невы с водорослями и мелкими рачками). И если бы Якова спросили, доволен ли он текущим положением дел, он бы сказал, что между тем, чтобы иметь Александра Христофоровича в таком вот виде или не иметь его вовсе, он определенно выберет первое, однако же. Однако же иметь Александра Христофоровича так близко и не иметь возможности его иметь — сие для Якова Петровича, известного гедониста и сластолюбца, было поистине танталовой мукой. Вот же, сидит, рядом совсем, как живой — не дышит разве что, — рукой поводит. Дыра в руке от сабли, рана сквозная, страшная. Не срастется уже, омертвели ткани, зашивают как могут, а то драка какая случится — и заново рвутся нити, расходятся края. То ругался Александр Христофорович, и на Якова Петровича, и на дыру в кисти, и на весь белый свет, — а вот притих, разглядывает дыру и сквозь нее — огонек свечной, как через скважину замочную. А Яков — на него заглядывается, в свете свечном золотистого, помолодевшего даже... — Дырку во мне просмотришь. Вторую, — сказал Бинх, не оборачиваясь. Яков плечами пожал — чай, не скрывал своего интереса, не мальчик уже, чтоб таить сердечное. — Никак не налюбуешься на дело рук своих? Упырь на службе государственной, диво дивное, никогда ж такого не было, — по голосу Бинха никак не понять было, шутит он горько или вправду злится. — Никак не налюбуюсь, — Яков подтвердил, и взгляда упрямого не отвел. Тут уже выдержал Александр Христофорович едва ли с минуту, прежде чем руку досадливо опустил, по столу шлепнув. — Ну и зачем? Ладно меня мучаешь, с того света достал, лишь бы покоя не дать — так и себя... — и, поскольку знал Якова получше многих, закончил уверенно: — Естись же хочешь, аж штаны в паху вот-вот лопнут. Упокоил бы меня и ёб кого приспичит, без вины и без... измены, прости, Господи. — Мне, Саша, тебя приспичило, добрых двадцать лет назад, — ответил Яков мягко, — и с тех пор не слишком-то что-то поменялось. — Не считая того, что я ссыльный. И мертвый, — кивнул Бинх. — Не ссыльный больше. — Но мертвый. Это, мне думается, проблема более значительная. — Не настолько значительная, как тебе думается, — Яков подмигнул через силу. Тут Бинх посмотрел на него так пронзительно, что Якову сделалось немного страшно и немного жарко; и разговор затих, сменившись скрипом перьев по бумагам. ~~~ — Правда бы мертвеца выеб? — спросил Александр Христофорович следующим вечером, от чего Яков поставил на отчет внушительную кляксу и выругался под нос так, что Александр Христофорович дернулся (не от большого ханжества, а поскольку, будучи нечистой силой, мата боялся примерно как осины и отсечения головы), и после совсем отложил бумаги, чтобы не испортить что-нибудь еще. Свои слова он обдумал очень тщательно, прежде чем решился ответить: — Мертвеца — нет. Тебя, душа моя — другой вопрос. Саша снова рукой дырявой перед лицом покрутил, хмыкнул. — Ты, Яша, грешник страшный, и как тебя земля носит — одному черту ведомо. — Виноват-с, — согласился Яков, да губы облизнул таким манером, от которого Саша, будь он при рабочем кровообращении, уже бы покраснел. На похабщину, от которой он порядком отвык, понадобилось сознательное усилие, но Саша дернул уголками губ в короткой улыбке. Почти как раньше, почти, почти... — Ну так, — сказал Саша, да замолчал. — «Ну так» — что? — Ести будешь? Спросил — будто вызов бросил, гордый, несгибаемый солдатик. Якову только и осталось, что ошалело моргнуть. — Александр Христофорович, изяществу вашего соблазнения позавидовал бы сам Казанова. Дон Жуан на вашем фоне — неопытный мальчишка. Словами столь же сладкими сирены завлекали моряков... — Яш, второй раз предлагать не буду. ~~~ На ощупь Бинх был комнатной температуры, снаружи и внутри — так выяснил Яков во время поцелуя. Как уже было замечено, кровообращением Александр Христофорович нынче похвастаться не мог, ввиду чего никакого шевеления в штанах в ответ на лобзания не наблюдалось. — У тебя за двоих стоит, — хмыкнул Саша, на миг прорезаясь сквозь серость прожитых лет и упокоенных в могиле месяцев — шальным молодым драгуном, которого Яков знал те самые двадцать лет назад. Нахальства тому драгуну было не занимать, и так же бесстыже Бинх сжал пах Якова через брючную ткань, подтверждая свои слова. Почти как в их первую встречу. О, романтика, еще жива ты в сердцах зачерствелых стариков. — Тебе хоть приятно? — спросил Яков с осторожным любопытством. Его самого бросало то в жар, то в холод, словно снился возбуждающий, но отчетливо странный сон, после которого впору думать — то ли каяться, то ли искать мозгоправа. Якову было не привыкать. — Мне никак, — Саша был честным человеком, это Яков уважал. — А тебе не мерзко? Яков не менее честно пожал плечами. — Бывало мерзее. От этого обоих разобрал смех, они поцеловались снова, стукаясь зубами, и на мгновение Яков был уверен, что поднять Сашу и оставить при себе до самой смерти было самым эгоистичным, но самым правильным решением в его жизни. Потом Бинх распутал брючные завязки, сунул в штаны ладонь, и Яков ахнул дважды — от прикосновения прохладной ладони сначала, и от странного ощущения после. — Нравится? — усмехнулся Саша, двигая ладонью. — Шов грубый, но тебе же нравилось погрубее? — Меня стошнит, — противореча себе, Яков застонал, потому что грубая нитка и впрямь скользила по нежной кожице почти болезненно, но приятно, заставляя подгибаться колени. — В следующий раз не буду сразу зашивать, сначала дам тебе в эту дырку присунуть. — Я тебе в рот присуну, чтоб замолчал — пообещал Яков срывающимся голосом. Саша оскалился, показывая упырьи острые клыки, и Яков не успел решить, смутило его это или еще сильнее взбудоражило кровь. Что угодно могло его взбудоражить, пока он ласкался об сашину ладонь, спустя столько лет жизни и смерти порознь. Излился скоро, с коротким всхлипом, и позволил Саше усадить себя на край стола. Саша поглядел на мокрую руку, лизнул белесое, вздохнул — вкуса он тоже не чувствовал. И не пьянел. — Зато ести можно в самую глотку, не задохнусь, — протянул задумчиво. — Видишь, — согласился Яков, и уверенно сказал самую наглую ложь в своей жизни: — я все продумал, когда поднимал тебя из могилы.