Красное на чёрном (WW2/part I)

Это был январь. Один из тех месяцов, когда асфальт в Мюнхене покрывается тонкой нарывной коркой льда, а канализационные люки намертво вмерзают в потрескавшиеся железные ободки. Январь в Мюнхене тридцать восьмого был не холодным, но отвратитительно промозглым — с едким запахом кислого супа из столовой на центральной улочке, с ноющими суставами и неизбежным чувством всеобщего тихого отчаяния. Лед шуршит под тонкой подошвой старых тяжелых ботинок, зашнурить которые невозможно уже, кроме как омотав длинные тонкие веревки вокруг щиколоток. Выцветшее зеленое пальто — подарок тетушки в честь бар-мицвы далеких пять лет назад — то прилипает к ногам при быстрой ходьбе, то норовит расстегнуться; приходится придерживать ворот замерзшей красной рукой у горла. В тринадцать это пальто доходило почти до ступней, теперь же — едва достаёт до икр, но всё так же нелепо болтается на плечах, создавая впечатление, что его обладатель не умеет выбирать одежду по своим меркам. Впрочем, это недалеко от истины. Одна-единственная самостоятельная покупка брюк в позапрошлую осень послужила наилучшим доказательством того, что выбор одежды лучше доверять матери. Неожиданное воспоминание о том дне, когда изумленная мать едва сдерживая свой смех подвела его к зеркалу, где отразилось нечто большеносое, кудрявое и неимоверно тощее, да ещё и в брюках, мешком висевших до колен и нещадно обтягивающих ноги после, заставило юношу улыбнуться. — Весело тебе, подонок жидовский! — сильный удар в плечо, вслед за которым плевок в лицо и разъяренное лицо тощего дворника с модной зачесанной набок челкой. Кайл смущенно и торопливо смахивает чужую холодную слюну с щеки и привычным движением ускользая от последуюшего тычка, смешивается с толпой. С толпой, в которой он — один. В которой несомненно есть и другие евреи, однако, никто из них не заявит об этом громко, никто не поднимет руку, чтобы ответить на прямой вопрос. И уж точно никто не выйдет вперед, чтобы подставить лицо под чужую холодную скользкую ненависть вместо него. Щека горит обидой — глупой, детской, неоправданной — а в груди мазутом разливается горечь, сравнимая разве что с той общей обреченной тоской, что плотным слоем накрывает все еврейские головы на этой улице. И его голова не подлежит исключению. В ней бесконечный рой сменяющихся мыслей, и все — тяжелее тонны. «А что, если...», «А если...», «Как же дальше...», и нет им ни начала ни конца. От них не скрыться, не спрятаться, не убежать, как не убежать от безжалостного и бескомпромиссного воцарения в мозгах германцев захватывающих, доселе не известных широкому кругу идей. Кайл не замечает, как дважды поскальзывается и один раз все-таки падает на холодный грязный тротуар прямо под ноги прохожих, некоторые из которых с удовольствием пинают его в живот и по спине, лишь только замечают характерные черты лица. Никто не протягивает руки. Никто не наклоняется к нему. Никто не желает помочь. На улице суета и беготня, в которой мелькают только ноги в грязных рваных сапогах, да слышится стук широких каблуков. Кайл торопится подняться, но получается не сразу. Когда он встаёт и дотрагивается до своего лица, на пальцах остается кровь. Кайл поднимает голову. На кирпичном бледном доме напротив растянута черная ткань. На ней красное, цвета его крови. Он мимолетно думает, сколько нужно литров еврейской крови, чтобы выкрасить всю Германию в красный. Он стирает кровь носовым платком и продолжает путь, покуда не сворачивает в малозаметный закуток, где воняет тухлой рыбой и отходами, проходит через узкую арку и спускается в подвальное помещение — одно из еврейских хлебных заведений, сменившее не одно место под гнетом администрации. Полки почти пустые — как и в любом еврейском магазине в тридцать восьмом — на прилавках пыль и мука, которую раз в час продавец аккуратно ссыпает в ладонь, а потом обратно в мешок. Пыль на вкус как несладкий сахар, думает Кайл. Или как соль без вкуса. Без своего свойства. Соль, лишенная своего единственного качества, никому не нужна, думает Кайл. Евреи для государства и для фюрера — соль без вкуса, пыль, бесполезная раздражающая субстанция, которую нужно смести в угол и уничтожить после. Кайл вздрагивает. Он хочет глубоко вдохнуть, но легкие будто превратились в маленький металлический ящик, и он намертво закрыт ржавым замком. Грудь давит, ноет, клешнями растаскивает ребра, — Кайл приоткрывает рот, устало прислоняясь спиной к двери. В булочной никого, кроме продавца, хотя в былые дни здесь нужно было стоять в очереди, чтобы купить теплый каравай или мешочек муки для мацы. Кайл помнит, как приходил сюда с маленьким братом — тот жалобно цеплялся за его руку своими горячими пальчиками и прятал лицо в его боку, когда какая-нибудь знакомая семьи или детский доктор Сара Рэххен начинала шумно восторгаться его изящным крохотным носиком. Кайл улыбался широко и весело тогда, и трепал брата по жестким чёрным волосам. Теперь брат целыми днями сидит в доме, совсем не выходя на воздух, и рисует пальцем на запотевшем окне, потому что бумага быстро заканчивается. Теперь брат всегда печально-задумчив и очень напоминает отца, когда между детскими бровями пролегает взрослая глубокая складка. Теперь в доме Брофловски не пахнет горячим Тейглах, а яблочный пирог готовили года два назад, не меньше. В праздники, разумеется, родители до последнего соблюдали традиции, стараясь раздобыть все необходимые ингредиенты и устроить какое-то веселье, но тридцать восьмой забрал даже те крупицы жизни, что иудеи хранили как единственные оставшиеся драгоценности. В булочной никого, кажется Кайлу, но он знает, что это не может быть правдой. Стоит только завернуть за угол — к черному выходу, куда в хорошие дни выбрасывались черствые сгоревшие хлеба — и громадная фигура в черном пальто возникнет перед ним как стихийное бедствие, как смерч, от которого не спастись. От которого, да простит Бог, не хочется спастись. Это длится второй месяц, — с тех пор, как это место осталось последним относительно безопасным местом для встреч за неимением окон и лишних ушей — но Кайл каждый раз неуверенно замирает, не решаясь завернуть. А что если его там нет? Что если не пришёл, позабыл, уехал? Что если исчез как сон, единственный приятный сон в последее время? Кайл же просто не вынесет этого, не справится, не сможет вдохнуть глубоко никогда. Ему так страшно делать этот шаг, что сердце бьется в грудной клетке загнанной умирающей птицей, но он всякий раз делает его, и улыбка радости и облегчения растекается по сухим больным губам. Фигура в черном пальто занимает почти одну треть этого маленького помещения с протухшими половицами и зловонным запахом из-за двери на улицу к канализации, но Кайлу вмиг становится уютно даже в этом богом забытом месте, уютно и боязно одновременно. Крупные руки в кожаных перчатках тянутся к нему и нежно берут его за руки, тянут ближе, пока Кайл не оказывается так близко, что чувствует запах кожи от перчаток и едва заметный аромат мыла от мясистой шеи. Больше он не чувствует ничего, кроме благодарности за эту возможность отдохнуть хотя бы несколько минут, хотя бы одну крохотную часть своего дня. — Здравствуй... — голос с хрипотцой шепотом окутывает его всего, проникая в самые потаённые уголки сознания. — Как здоровье матери и брата? Кайл поднимает голову, чтобы заглянуть в эти холодные, всегда будто немного прищуренные голубые глаза. Красивые как смерть и пугающие своей глубиной. Его голос дрожит в ответ: — Здравствуйте... Благодарю за заботу, та микстура... Она пришлась кстати. Теперь маме легче, она встаёт из постели, хотя я и отец против этого... Черные холодные пальцы легко касаются его подбородка, а затем щеки — смело, но целомудренно — и смазывают остатки крови с разбитой чьей-то ногой губы. Тихий вздох и еле слышный скрип зубов. Кайл кожей чувствует раздражение, горечь и тихую ярость, которую фигура напротив пытается не показывать. Красное на чёрном выглядит... умиротворяюще, хотя и не должно. Кайл прикусывает губу, а затем — неожиданно и решительно, хватает эту холодную руку и прижимается губами, пускай и через перчатку. Он закрывает глаза и стоит так, должно быть, вечность, и ему более ничего, совсем ничего не требуется, чтобы продолжать жить. Запах собственной крови смешивается с калейдоскопом всех отвратительных запахов этого подвала, но Кайл не чувствует отвращения, Кайл целует чужую ладонь, чужие пальцы, чужое запястье, Кайл не думает о том, как тяжек грех этот перед Всевышним, потому что у него нет сил, совсем нет сил думать об этом. Вместо этого пронзительного раскаяния его иглами пронзает тепло и трепет, и свежий яблочный запах пробирается прямо под рыжие слипшиеся кудри. Когда он отстраняется, заливаясь неизменной краской стыда, в руке у нациста напротив яблоко, красное как любовь. — Откуда... фокусник, право, — коротко и нежно смеется Кайл, и резко стихает, испуганный собственной радостью. — Бери. Полезно это. Скоро свидимся... — лёгкое прикосновение горячих губ к его лбу, и всё. Мгновение — и он один. Мгновение, и круглое красное яблоко начинает жечь ладонь. Еще до того, как еврей впервые откусывает кусок, его рот наполняется недопустимой, но такой сладкой надеждой.