Закованные во льдах

1. Бакуго ненавидел торжественные приемы. Еда там была дерьмовой, рожи бывших одноклассников бесили: их и так приходилось видеть слишком часто — и по телеку, и вживую. Приходить сюда он не собирался, но Киришима взял его на слабо. Стоило об этом вспомнить, как захотелось что-нибудь разнести — например, стол с отвратными бутербродами. Несмотря на празднично украшенный зал, обстановка была далеко не праздничной — суетливо, жарко, шумно. Бакуго хватило одного взгляда на собравшихся, чтобы понять: все такие же бесячие. Джиро походила на бомжеватую рокершу, Минета превратился в конченого извращенца и не стесняясь облизывал взглядом каждую мимо проходящую девку, кругломордая округлилась еще больше, причем теперь еще и в определенных местах. Рядом с ней крутился Деку — до неприличия счастливый, он лыбился, как слабоумный, и норовил то взять ее под руку, то приобнять. Бакуго стиснул зубы, уговаривая себя отвернуться. Кое-что не меняется — Деку все еще может выбесить за три секунды. Пожалуй, вечер будет тем еще испытанием. Он сжал кулаки. Пластиковый стаканчик с печальным хрустом смялся, и теплое шампанское — тошниловка просто! — вылилось на брюки. Ну охренеть теперь. — А что рожа такая кислая? — подошел Киришима. — Нормальная рожа. Стоявший рядом Каминари хихикнул, а потом, бросив взгляд на Бакуго, сделал шаг назад и сказал: — Не кислая, а зверская. — Отвалите, кретины, — беззлобно ответил Бакуго. — Ага, конечно. Развлекайся в одного, — подмигнул Каминари. — Кстати, поосторожнее с сэндвичами. В те, что с тунцом, добавили шоколадный соус. — С курицей тоже очень не очень, — вздохнул Киришима. — Там клубника и майонез. — Я вообще есть не собирался. — Наше дело предупредить. — Пойдем к девчонкам лучше, нам тут не рады, — сказал Каминари, указывая в сторону машущей Ашидо. — А то еще подхватим вирус уныния. Киришима и Каминари отошли, а Бакуго выругался сквозь зубы и зашвырнул стаканчик в угол. — Эй, осторожнее! Ты что это творишь?! — возмутился тот, в кого этот стаканчик угодил. — Че?! — Бакуго развернулся, оскалив зубы, и у возмущавшегося придурка сразу пропало желание выяснять отношения. — Н-ничего, — едва слышно промямлил он. Бакуго шумно выдохнул, и парень, на котором можно было бы сорвать злость, испарился. — Держи, — раздалось рядом. В пределах видимости оказался новый стаканчик, и на плечо опустилась ладонь настолько холодная, что по плечу и руке побежали зябкие мурашки. И это через рубашку. — Руку убрал, не то урою нахрен, — процедил Бакуго, но стаканчик все-таки взял. Тодороки послушно убрал руку с его плеча, едва заметно кивнул и отступил на шаг. — Давно не виделись, — сказал он, помолчав. — Не ожидал тебя здесь встретить. Ты всегда избегал торжественных мероприятий. Рад, что сегодня ты сделал исключение. — А я нет, двумордый. Сто лет бы еще вас не видел. Всех, а тебя — особенно. Тодороки издал какой-то звук. Если бы Бакуго не знал его, то решил бы, что он фыркнул. Фыркающий Тодороки — это что-то новенькое. Морда у него все еще была как у снулой рыбы, но сомневаться не приходилось: Тодороки улыбался — едва заметно, лишь чуть приподняв уголки губ. Улыбался, мать его. Сердце неприятно сжалось. И когда он успел вернуться? Вслух Бакуго спросил совсем не то, о чем подумал: — Что смешного? — Забавно, что хотя бы в этом я особенный. — Да пошел ты. Я не это имел в виду! — Знаю, знаю, — сказал Тодороки и в этот раз посмотрел так, что, казалось, мог прожечь взглядом. Бакуго отлично помнил такие вот взгляды, помнил и ненавидел. — Хорошего вечера. С этими словами он действительно отошел. Бакуго даже ответить ничего не успел. Впрочем, он и не собирался ничего отвечать. Не получалось у них словами через рот. Ни тогда, ни сейчас. Стаканчик приятно холодил руку. Может, шампанское в нем и не такое уж мерзкое. Бакуго поизучал его несколько секунд, потом решительно отпил. Жидкость была такой ледяной, что тут же заломило зубы. Охлажденное шампанское и правда оказалось нормальным. Стаканчик быстро опустел. Бакуго сощурил глаза, выискивая среди приглашенных бело-красную макушку, но вместо этого наткнулся взглядом на Деку. Тот что-то увлеченно рассказывал девчонкам, а стоящая рядом с ним круглолицая улыбалась. Ушлепки. Очередной стаканчик полетел в угол, и Бакуго отправился на поиски двумордого. Глоток-другой шампанского на голодный желудок — и вот уже эта идея кажется не такой плохой. Двумордый нашелся в углу, разговаривал с Иидой. Очкарик совсем не изменился. Тухлое лицо двумордого не выражало ничего — ни интереса, ни раздражения. Изредка он кивал, давая понять, что слушает. Бакуго взял пару стаканов с шампанским и направился к ним. Очкарик оборвал себя посреди фразы и с недоумением уставился на него, когда Бакуго подошел. — Повтори фокус, — сказал он Тодороки, протянув стакан. Если бы он не смотрел на двумордого, то, наверное, не заметил бы, как дрогнули губы в намеке на улыбку. Тот прикоснулся к стаканчику, и пластик покрылся тонкой ледяной корочкой. Кончики пальцев обожгло холодом. Тодороки проделал то же со вторым, посмотрел вопросительно. — Сойдет, — сказал Бакуго и, развернувшись на сто восемьдесят, ушел. — Что это было? — ошарашенно спросил очкарик. Бакуго напряг слух, чтобы услышать, что ответит двумордый, но тот либо как обычно промолчал, либо ответил слишком тихо. После шестого стакана шампанского вечер перестал быть таким паршивым, и Бакуго даже сумел сдержать порыв послать далеко и надолго всех желающих поговорить. Ну, кроме Деку. Но Деку это так, по привычке. Бакуго оскалился и фыркнул. Радовало лишь то, что одноклассники знали его слишком хорошо, чтобы лишний раз приближаться. Киришима и Каминари притихли, а значит, снова творили какую-то хуйню. Бакуго с интересом ждал, какую на этот раз. Его уже немного вело от выпитого, зрение затуманилось. Как ни странно, яснее всего он видел двумордого ублюдка: контрастно яркие волосы невольно притягивали к себе внимание. Двумордый перехватил взгляд Бакуго, и выражение его лица неуловимо изменилось. Бакуго нахмурился, пытаясь понять, почему это не дает ему покоя. Кровь прилила к щекам, и он зло стиснул зубы. Нет, ну какого хрена? Схватив со стола еще один пластиковый стаканчик, он не глядя осушил половину. Теплое шампанское оставило во рту неприятно-приторный привкус, а жажда только усилилась. Бакуго облизнул губы и снова взглянул на Тодороки — тот смотрел тяжело, внимательно, словно чего-то ждал, и от его взгляда у Бакуго прошелся мороз по коже. Словно тот прикоснулся к нему своей причудой, прикоснулся рукой к голой коже, провел пальцами по предплечью, погладил шею и стиснул ее так, что дыхание перехватило. Бакуго на мгновение закрыл глаза, и одного-единственного, мать его, мгновения оказалось достаточно, чтобы воспоминания затопили с головой. 2. — Это мужская половина, — объявил Айзава. — Пятеро из вас будут ночевать в этой комнате, еще пятеро — в соседней. Оставшиеся — в комнате напротив. Сами разберетесь, кто где ляжет, я вам не нянька. — Айзава обвел всех внимательным взглядом и, прищурившись, продолжил: — На женской половине по ночам появляться нельзя. Надеюсь, сами сообразите, почему. — Почему? — пискнул Минета. — А ты попробуй, — фыркнул Киришима. — И сам узнаешь. Где, по-твоему, будет ночевать Полночь? Минета попятился к стене, и Киришима расхохотался. — Умолкни, дебил, — сказал ему Бакуго, и Тодороки, тихо вздохнув, отошел от остальных и наконец осмотрелся. Помещение было почти пустым. Гостиница, в которую их привезли Айзава с Полночью, была построена на старый манер. Тодороки не мог не признать: здесь чувствуется дух старины. — Никаких причуд, пока мы в помещении, — сказал Айзава, и его спокойный голос остудил пыл спорщиков. — Пятеро остаются тут, остальные — за мной. Решив, что трое соседей по комнате лучше, чем четверо, Тодороки быстро вышел в коридор. — Четверо — туда, пятеро в эту комнату. И имейте в виду, моя — по соседству... Айзава говорил что-то еще, но Тодороки не слушал. Раздвинул двери комнаты, рассчитанной на четверых, и шагнул внутрь. В помещении было прохладно. Недолго думая, он скинул рюкзак к стене. Спать придется на футонах, и лежать в середине ему совершенно не хотелось. За Тодороки в комнату вошли Каминари и Мидория. В коридоре раздавался громкий голос Ииды. — Мое место у окна, — сказал Тодороки. — Мне все равно, — пожал плечами Каминари. — Я хочу быть поближе к выходу. — Мне тоже все равно, — согласился Мидория и посмотрел Тодороки прямо в глаза. Все-таки странный у Мидории взгляд, в который раз подумал тот. Цепкий, пронизывающий. Казалось, будто Мидория видел то, что не видели другие. Эта мысль заставила поморщиться. Тодороки не любил, когда его пытались разобрать на молекулы и атомы. Через несколько минут появился Такеучи, служащий гостиницы. Такеучи выдал постельное белье и показал, где лежат футоны. — Вам не кажется, что у Юэй просто закончились деньги, поэтому вместо нормального лагеря нас сослали в эту глушь? — спросил Каминари, стоило Такеучи задвинуть за собой седзи. — Мы целых две недели будем жить без всяких условий. — А какие тебе нужны условия? — удивился вошедший Иида. — Пятизвездочный отель? Здесь есть все необходимое для жизни и тренировок. — А я так мечтал об этой поездке! — будто не слыша его продолжал Каминари. — С самого первого курса мечтал! Ночные посиделки, страшные истории у костра... может, удастся уговорить девчонок поиграть в бутылочку... Тодороки удивленно выгнул бровь. Иногда фантазия Каминари граничила с идиотизмом. — Как будто Айзава-сенсей позволит нам развлекаться, — озвучил его мысли Иида, но Каминари только отмахнулся. — И угораздило же меня выбрать комнату с такими занудами! — громко вздохнул он. — Попроси кого-нибудь поменяться с тобой местами, — предложил Мидория. — Думаешь, кто-нибудь согласится жить с нашим старостой? Черта с два! — Согласится, — возразил Тодороки. — Любой из комнаты Бакуго согласится. — Тогда мне придется самому с ним жить! Ну нет... Лучше сдохнуть от тоски, чем от рук Бакуго... А староста наш ничего так, только слишком любит нотации, — Каминари продолжил бурчать, подначивая Ииду. Тодороки отвернулся и принялся раскладывать футон, больше не прислушиваясь. Условия как условия. Иида прав, здесь есть все, что нужно для жизни. Вечерело. Небо, словно чернилами, затекало тучами и сливалось с вершинами гор. Тодороки уселся на подоконник распахнутого окна и уставился в горизонт. Стоило осмотреть тренировочный комплекс, но они добрались сюда так поздно, что Айзава и Полночь решили показать все утром. — Ужин будет через десять минут, — объявил Иида. — Я предупрежу остальных. Каминари тут же вскочил на ноги и бросился вслед за ним — то ли помогать, то ли мешаться под ногами. — Тодороки, — позвал Мидория, подойдя ближе. — Пойдем? — Да. Тодороки легко соскользнул с подоконника, прикрыл створку. Впрочем, это все равно было лишним — за те несколько минут, пока он рассматривал горизонт, в комнату успели налететь насекомые. Слышался тихий звон москитов, в светильник бил крыльями мотылек. В коридоре толпились одноклассники. Взгляд упал на Бакуго — тот снова что-то кричал, теперь уже на Ииду. Бакуго был весь такой несуразный, угловатый, скорее похожий на разбойника, чем на ученика Юэй. На нем была белая растянутая майка и широкие джинсы, которые чудом держались на бедрах. Штанины гофром собрались на кроссовках. Обнаженные плечи казались почти белыми в тусклом свете коридорных ламп. Между майкой и поясом штанов виднелась светлая полоска кожи. На мгновение вдруг показалось, что пламя вышло из-под контроля, так жарко стало в коридоре. И только через несколько секунд Тодороки понял, что жар ощущает только он — остальные не обернулись, не спросили, что происходит. Взгляд снова притянулся к Бакуго. Острые выпирающие из-под кожи ключицы и бьющаяся между ними жилка пульса, крепко стиснутые кулаки, сухие потрескавшиеся губы… — Чего уставился, половинчатый урод?! — громкий крик Бакуго вывел Тодороки из оцепенения. — На драку нарываешься?! Бакуго уже забыл про Ииду и теперь смотрел на него, судя по виду, горя желанием подраться. Какая-то часть Тодороки тоже желала драки. Настоящей, до болезненных синяков и ссадин. Но это было неразумно, и он произнес ледяное: — Тебе кажется. — И, отвернувшись, быстрым шагом прошел до двери, соединявшей корпуса здания. Кто-то, кажется, Киришима с Иидой снова успокаивали Бакуго, а идиот порывался «надрать половинчатому мудаку зад». Стоило притворить дверь, как шум утих. Тодороки вздохнул. За время совместной учебы класс «А» побывал в сотнях мелких и нескольких крупных передрягах. Такое не может не сблизить. Достаточно один раз позволить кому-то прикрыть себе спину, как все меняется. Даже Бакуго стал немного сдержаннее, и его крики «убью» оставались всего лишь криками, больше для душевного равновесия самого Бакуго. Тодороки прошелся чуть дальше по коридору и оперся на подоконник, дожидаясь остальных. С Бакуго все ясно, но вот над собственной реакцией стоило поразмыслить. В последнее время что-то явно... не ладилось. Иногда — обычно в самый неподходящий момент — мысли ускользали не в ту сторону. И как Тодороки ни старался, избавиться от этого он не мог. А надо бы. Драки, хорошей драки с разбитыми кулаками и ушибами, могли ждать от Бакуго, но не от Тодороки. Он все еще сдерживал часть себя, почти не пользуясь отцовской силой, но в последнее время все ближе подходил к краю. Жар жег изнутри, и так хотелось… Погруженный в себя, Тодороки не сразу услышал шаги, а когда услышал — оборачиваться было поздно. В блестевшем стекле отражался крайне раздраженный Бакуго. На плечо легла тяжелая горячая ладонь. — Какого хрена?! Если тебе что-то не нравится, так и скажи, и мы все выясним, не за чем корчить такие рожи, будто тебе один мой вид противен! — Мне не противен твой вид. — Пальцы впились в кожу даже сквозь одежду, и Тодороки поморщился, дернул плечом. — Руку убери. — Какие мы нежные, — прорычал Бакуго, но ладонь исчезла, а вместе с ней пропало и тепло, колкими мурашками стекавшее по правому плечу вниз. Тодороки счел за лучшее обернуться — сдержанность сдержанностью, но к разозленному Бакуго лучше спиной не поворачиваться. Никогда не знаешь, перемкнет или нет. Впрочем, Тодороки был неправ — Бакуго бы никогда не позволил себе ударить в спину, а сейчас... Его зрачки, казалось, пылали. Крошечные алые точки то вспыхивали, то гасли, и Тодороки снова не мог отвести взгляда. Это было почти больно — неправильно. Ужасно, бессмысленно, и, черт возьми, да что с ним творится?! Бакуго что-то цедил сквозь зубы, а Тодороки не мог разобрать ни слова. На сухой бледной нижней губе проступила капелька крови — наверное, тонкая кожа лопнула. Темная, почти черная в скупом свете, она была лишней на светлом лице. Иррационально хотелось стереть кровь с Бакуго. Тодороки сглотнул и облизнул губу. В ушах шумело, а левая рука сама собой поднималась вверх. Тодороки хотелось прикоснуться — стереть кровь и только, — и ничего не мог с этим поделать. Все прекратилось, стоило Бакуго озадаченно моргнуть. Недоумение смотрелось на его лице столь чуждо, что Тодороки вздрогнул. Наваждение спало. Бакуго сделал шаг назад, потом другой, а после — и вовсе бросился прочь. Тодороки сглотнул. Казалось, он попал к Исцеляющей девочке, и та помогла ему исцелить как минимум смертельную рану. Сил осталось так мало, что Тодороки почти испугался, как бы пламя не вырвалось наружу, затопляя коридор, а, может, и всю гостиницу... Черт знает, что бы случилось, если бы из корпуса не начали выскакивать ребята. К Тодороки подскочил Мидория, заговорил взволнованно: — А где Каччан? — Ушел, — ответил Тодороки. — Так быстро? Это странно. Вы поговорили? Можно ли назвать разговором то, что Бакуго что-то говорил, а Тодороки его не слушал, потому что… Тодороки тряхнул головой, пытаясь избавиться от слишком яркой картинки: встрепанный Бакуго, бледная кожа, капелька крови… — Тодороки? — Скорее, это был монолог. — Монолог? Каччан что, говорил сам с собой?! И снова — этот пристальный, препарирующий взгляд. Сейчас он раздражал. Тодороки совершенно точно не желал посвящать Мидорию в свое состояние. И не только Мидорию — никого вообще. Он справится сам. Достаточно взять под контроль ревущее изнутри пламя. — Не смотри так на меня, — ровно сказал он. — Как так? — Словно готов броситься мне на помощь. Это не та проблема, которую может решить друг. Это вообще не проблема. Развернувшись, Тодороки последовал за остальными. Мидория нагнал его через пару секунд и зашагал рядом. — Хорошо, я не буду спрашивать. Но ты же знаешь, что я твой друг? И что ты всегда можешь просто поговорить со мной о том, что тебя беспокоит? О, да. Уж он-то это знал. Мидория довольно улыбнулся, стоило Тодороки кивнуть. Больше его поведение и слова он анализировать не пытался. Одной — самой маленькой — проблемой стало меньше.

***

Было во всем этом что-то неправильное. Он вел себя по-идиотски. Надо объясниться с Бакуго. Наверное. А то решит еще невесть что. Или разнесет половину комплекса, бродя в темноте. Вот только что сказать? В столовой было шумно — Каминари доставал Ииду, тот вяло отмахивался, обшаривая столовую глазами так, словно пытался пересчитать всех по головам. А может, и правда пытался. Тодороки сел за почти пустой стол. Место напротив занимал Токоями, остальные пять стульев были свободными. Не прошло и трех минут, как в столовой появились девочки в сопровождении Полночи. Та объяснила, что сегодня, в честь приезда, персонал гостиницы приготовил им ужин. Но о завтраке думать придется самим. Никто не удивился — это был не первый лагерь, в который их отправляли. Еще раз настороженно осмотревшись, Иида потер переносицу и подошел к Киришиме — наверное, понял, что Бакуго в столовой нет. Тодороки заметил его отсутствие сразу же, как вошел: Бакуго слишком шумный, чтобы можно было его не заметить. Иида что-то зашептал, наклонившись к Киришиме, тот нахмурился, потом кивнул и вышел за дверь. Видимо, пошел искать друга. Переложив ответственность за Бакуго на чужие плечи, Иида успокоился и тоже сел за стол. Столовая была небольшой — всего восемь столов. Многие разбились на группы по два-три человека. Мидория сидел с Ураракой и Иидой, и через несколько минут к ним присоединилась еще и Асуи. Они говорили о чем-то смешном — Урарака хихикала, Асуи с Мидорией улыбались. Иида тоже усмехался, но нет-нет да поглядывал на дверь. А вот Минета пытался прибиться к компании девчонок. Те, в свою очередь, пытались его игнорировать, впрочем, не очень успешно. Яойорозу то и дело закатывала глаза, когда Минета отпускал слишком скабрезные комментарии, и угрожала разобраться с ним после ужина. Минета, кажется, только этого и добивался. Тодороки хмыкнул, и Яойорозу посмотрела на него. Улыбка коснулась ее губ, но тут же пропала — дверь столовой с шумом распахнулась, и на пороге появился Бакуго. Взъерошенный и немного злой, он наконец решил присоединиться к ужину. Киришима стоял чуть позади, мягко придерживая его за плечо — то ли боялся, что сбежит, то ли еще что. Пожалуй, Киришима был единственным, кто мог удержать Бакуго — вернее, кому Бакуго бы это позволил. На мгновение их взгляды пересеклись. Бакуго сузил глаза. Тело его напряглось — кулаки сжались, мышцы на руках вздулись... Видимо почувствовав повисшее в воздухе напряжение, Киришима наклонился к Бакуго, что-то прошептал и подтолкнул в спину. Бакуго поморщился, но послушно шагнул вперед. Тодороки всегда считал себя рациональным человеком, но сейчас разрывался между совсем не рациональными чувствами: одна часть него страстно жалела о том, что он не может прикасаться к Бакуго так же легко, другая часть подначивала вскочить на ноги, подойти и сбросить ладонь Киришимы с его плеча. Вместо того, чтобы поступить так, как хочется, Тодороки сделал то, что делал всю жизнь — подавил свои желания. Он уставился в тарелку, ничего не видя перед собой. Еда была безвкусной, а может, ему так только казалось. Он гонял по тарелке кусочки овощей и пытался понять, что творится у Бакуго в голове. Почему он злится? Почему сбежал вместо того, чтобы устроить драку? Неужели в кои-то веки решил послушаться Айзаву и не драться в здании? Поэтому сбежал, пока гнев не захлестнул разум? Или, может, причина была в нем, Тодороки?.. — Бакуго пытается убить тебя взглядом. Что ты ему сделал? — спросил Токоями. — Ты о чем? — Ладно, неважно, — Токоями покачал головой. Тодороки не удержался и посмотрел туда, где сидели Киришима и Бакуго. За их столом было весело: Каминари и Киришима отлично уравновешивали мрачность Бакуго. Словно почувствовав взгляд Тодороки, тот поднял голову и посмотрел прямо на него. Тодороки вздрогнул: чужие глаза прошлись наждаком, остро, жарко, и внутри что-то заныло от странного чувства — не то от боли, не то от предвкушения. Токоями кашлянул, и Тодороки с усилием отвел глаза. — Что? — Ничего, — тот помолчал, собирая с тарелки последние крошки, и поднялся. — Знаешь, я не хочу лезть не в свое дело, но дам тебе совет: заканчивай с этим. Он ушел прежде, чем Тодороки успел спросить, с чем именно. На тарелке было полно еды, но Тодороки не мог заставить себя проглотить ни кусочка. Вздохнув, он отложил палочки в сторону, поднялся следом за Такоями и отнес недоеденный ужин на кухню. Там уже трудились знакомый ему Такеучи и еще один парнишка — собирали остатки еды в большой контейнер и мыли посуду. Кивнув им в знак благодарности, Тодороки вернулся в комнату. В комнате никого не было. Царила блаженная тишина, нарушаемая лишь тонким звоном москитов. Тодороки упал на футон и устало прикрыл глаза.

***

С первого взгляда он понял: Тодороки бесит. Стоило один раз встретиться с ним глазами — и он ощутил, как внутри все кипит. Впрочем, он далеко не сразу понял, что его «бесит» означает кое-что другое. Осознание, пусть и не сразу, горечью осело на языке — хотелось сплюнуть и забыть. Сунуть руки в карманы и идти дальше. Вот только выбросить из головы не получалось — мысли крутились в голове, словно хомяк в колесе. Бакуго охренел, когда понял, что Тодороки хотел его коснуться. И охренел еще сильнее, когда понял, что какая-то его часть с готовностью бы подалась навстречу. Второе, пожалуй, пугало куда больше, чем первое. Осознав, что это означает, Бакуго, недолго думая, приложился лбом о дерево. Дурацкие мысли из головы удар не выбил. Мысли о том, что бы могло случиться, качнись Бакуго вперед. Когда явился Киришима и позвал его в столовую, он почти успел смириться с тем, что а) двумордого на нем немного переклинило; б) походу, Бакуго и тут решил ему не уступать. Хер поймешь, хорошо это или плохо, и Бакуго решил не заморачиваться. — Что вы с Тодороки не поделили? — спросил Киришима. — Нечего мне с ним делить. — Ага. А пялится он потому, что на тебе цветы растут. Бакуго бросил взгляд на Тодороки и ощутил, как лицо лизнуло жаром. Он нахмурился и отвернулся, уставившись в свою тарелку. Щеки горели, кончики ушей — тоже. Через несколько минут Бакуго не удержался и снова посмотрел на стол, за которым сидели Тодороки и Такоями. Тодороки смотрел в тарелку и, судя по всему, не горел желанием есть. Он взял стакан с водой, сделал глоток и облизнул губы. Бакуго не мог отвести от них взгляда. Интересно, подумал он, а что бы было, если бы Тодороки прикоснулся к нему? Он сдавил палочки с такой силой, что те с хрустом сломались, и заставил себя отвернуться. Какого хрена он думает о такой ерунде?! — А палочки тебе чем не угодили? — спросил Каминари. — Бесит. И вообще тебе какое дело? — Ладно-ладно, не кипятись. — Держи вот другие, — Киришима примирительно протянул ему другие. — Спасибо, — буркнул Бакуго. Он принялся за еду, твердо решив не смотреть в сторону Тодороки. Запихнув в себя ужин, Бакуго резко встал, чтобы убрать тарелку. Оглянулся — Тодороки в столовой уже не было. — Помнишь, что говорил сенсей? — спросил Киришима по дороге в комнату. — Что? — Никаких причуд в здании. — У меня нет склероза! — Просто постарайся ничего здесь не взорвать. Бакуго посмотрел на свои ладони — те разве что не светились. Он выругался и рванул на улицу. Выплеснув часть злости, он остался наедине со странным чувством. Бакуго не знал, как это чувство называется, но оно очень ему не нравилось. Следующие несколько дней Бакуго был на взводе. Он буквально ощущал на себе взгляды двумордого, которые зудом вспыхивали на коже и не давали сосредоточиться. Кроме всего прочего, Полночь с Айзавой не давали никому продохнуть, гоняя и в хвост, и в гриву. А Тодороки все пялился тягучим, словно патока, взглядом, и от этого то бросало в жар, то продирало ознобом. Все, что оставалось Бакуго, — уходить подальше, тренироваться больше, чтобы спустить пар и не разнести нахрен пол-округи. Сейчас он бежал пятый круг, обливаясь потом, как и Киришима, который увязался за ним на пробежку. Солнце неторопливо исчезло за деревьями, окрашивая небо в багровые тона. Шелестела листва, перекрывая шорох подошв по мягкой земле. Что ни говори, а атмосфера в лагере что надо — спокойная, настраивающая на тренировки. Если бы только не двумордый... Стоило подумать о нем, как в голове что-то словно щелкнуло. Шаг стал тяжелее, дыхание сбилось. «Ну вот какого?» — со злостью подумал Бакуго, стискивая зубы так, что свело челюсть. С двумордым они уже сцепились в коридоре — утром, когда Бакуго весь взмыленный возвращался с тренировки. Тодороки выходил из своей комнаты и замер на пороге, уставившись на Бакуго во все глаза. Напряжение укутало их удушливой неуютной тишиной. Наконец, Тодороки склонил голову набок и чуть приподнял брови, словно чего-то ждал. — Какие-то претензии? — с угрозой спросил тот. — Ты мешаешь пройти. Только после этих слов Бакуго осознал, что стоит перед дверью двумордого. Но раздражение, копившееся последние дни, мешало просто отступить. Поэтому с криком «Это кто еще кому мешает!» Бакуго коротко, без замаха, врезал Тодороки. Тот не согнулся пополам, но охнул так, будто Бакуго из него дух выбил. Неожиданно приятное ощущение. А потом Тодороки, не сдерживаясь, ударил в ответ. На шум прибежал Иида и попытался остановить драку, но куда там. Разнимать их пришлось Айзаве. В итоге, Бакуго заработал выговор. Но разве он виноват в том, что чертов двумордый всегда вставал на пути, как будто следил за ним? Тодороки тоже наказали — их обоих поставили на дополнительное дежурство по кухне. Не то чтобы Бакуго обрадовался, но на миг отрешенное выражение лица Тодороки будто дало трещину — на нем проступили злость, возмущение и что-то такое, отчего внутренности будто крючком подцепило. Подсекли, вытащили и вернули на место. — Ну и что на тебя сегодня нашло? — будто бы между делом спросил Киришима, когда они остановились, чтобы перевести дух. Бакуго бросил на него взгляд через плечо и тут же отвернулся. — Ничего не нашло. — Бакуго. Я тебя знаю уже… Ну, — Киришима задумался, — больше двух лет, наверное? Пусть ты никогда и не признаешь, но мы типа друзья. И что-то я не помню, чтобы ты столько тренировался, как в последние дни. Почему ты так загоняешься? — Херню не говори. — Тогда в чем дело? Бакуго глубоко вдохнул, выдохнул и, не ответив, побежал дальше. Киришима крикнул вслед: — Не хочешь говорить — не надо, но если б ты рассказал, стало бы легче. Рассказывать было нечего — не скажешь ведь: двумордый, сука такая, задолбал пялиться. И меня бесят его взгляды, из-за них в голову лезет всякая хрень. И мне кажется, что я ему нравлюсь. Или еще хуже — что он нравится мне. Этой хрени там быть не должно — ему вообще не до мыслей о других, тем более о двумордом, но черта с два от них избавишься. Хотелось найти Тодороки и снова подраться — вытрясти из него хоть слово вместо очередного тяжелого, липкого взгляда. Но вместо этого Бакуго сам себе прописал еще пару кругов. Для профилактики.

***

— А давайте поиграем во что-нибудь, — предложила Ашидо. Кое-кто из одноклассников уже разошелся по комнатам, но некоторые приспособились к новому выматывающему режиму. Собираться решили в комнате Киришимы — там Иида не мог заставить их разойтись. Хоть и пытался. — Какие игры, — возмутился он. — Давно пора отдыхать. Айзава-сенсей не зря установил определенный режим. Отдых и тренировки должны быть сбалансированными, чтобы… — Предлагаю бутылочку, — перебил его Каминари. — Нет, — в один голос сказали Джиро и Ашидо. Урарака же молча покраснела и бросила взгляд на Мидорию. — Но почему? Ответом его не удостоили. — Может, в «Правду или вызов»? — предложил Сэро. — Скучно, — наморщила нос Ашидо. — Тогда в «Короля»? — О, а давайте! Тодороки подумал, что, наверное, неплохо бы вернуться в комнату. Пока Киришима и Ашидо с энтузиазмом готовили палочки для жребия, он огляделся по сторонам. Иида остался потому, что был слишком ответственным и не мог позволить одноклассникам развлекаться без его присмотра. Такоями устроился в углу, не обращая внимания на остальных, и слушал музыку. Оджиро и Сэро, которые тоже жили в этой комнате, сидели с остальными за компанию. Каминари, Киришима и Ашидо как всегда выступили заводилами. Мидория, Урарака и Джиро, похоже, заскучали за неделю тренировок. Бакуго же еще не вернулся с пробежки. Вот кто не соблюдал никакого режима. И что среди них делал Тодороки? Игры — это не для него, как и любая трата времени. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он, поднимаясь с пола. — Тодороки-кун? — Мидория вопросительно поднял взгляд. — Вот это отличное решение, — похвалил Иида, — всем бы последовать его примеру. — Не порть веселье, — попросил Каминари. — Ладно, с бутылочкой не прокатило, но вот если я стану «королем»… Он мечтательно закатил глаза. Девочки с опаской переглянулись, и Джиро сказала: — А теперь поговорим о правилах. На пороге Тодороки пожелал всем спокойной ночи, но его уже не слышали — Джиро, Каминари и Ашидо начали обсуждать, что может загадать «король», а что нет. Куда до них было Ииде, который пытался призвать их к порядку. Тодороки вышел за дверь. Звукоизоляция в гостинице была так себе, и спор наверняка был слышен и в других спальнях. А значит, совсем скоро появится Айзава — наводить порядок. Почему бы не прогуляться перед сном? Все лучше, чем сидеть в комнате, слушая спор и крики за «бумажной» стенкой. Ночь обхватила гостиницу липкими руками и крепко прижала к груди. Кое-где желтоватый свет фонарей разгонял темноту. Вокруг ламп, словно клочья пепла, вились мотыльки и мошки. На скамейке, едва задевавшей краем круг света, сидел Бакуго. Он опирался локтями на колени и смотрел под ноги так сосредоточенно, словно увидел на земле что-то невероятно важное. Услышав его шаги, Бакуго поднял голову. — Что надо? Тодороки пожал плечами и опустился на противоположный конец скамейки. Лакированное дерево холодило спину. — Что ты ко мне привязался, двумордый? — спросил Бакуго. Голос его звучал устало. — Киришима уже задолбал спрашивать, что я тебе сделал. Какого хрена вообще происходит? Ответа Тодороки не знал — он и себе ответить не мог, куда уж Бакуго. Он снова пожал плечами, и Бакуго взвился. Вскочил на ноги, схватил его за футболку, угрожающе зарычал. — Вечно ты так — нихрена от тебя не добьешься. Молчишь и пялишься своими гребаными разноцветными глазами. От Бакуго пахло потом и чем-то острым, цитрусовым, колким. Тодороки смотрел, как шевелятся его губы, смотрел, как на нижней снова набухает капелька крови, и не слышал ни слова. Не пытался сопротивляться или освободиться из хватки. От руки Бакуго шел жар, и хоть тот не прикасался напрямую, Тодороки все равно обжигало. — Скажи уже, какого хрена? Разъяренный Бакуго разжал пальцы, и Тодороки рухнул на скамью. — Бесишь! — напоследок бросил Бакуго, сунул руки в карманы и пошел в сторону гостиницы. Тодороки беззвучно повторил слово, будто пробуя его звучание на языке, и решил, что оно ему нравится.

***

Следующий день ознаменовался штрафным дежурством в столовой на весь день, и после ужина, когда все разошлись, он остался разбирать посуду вместе с Ураракой, Асуи и Бакуго. Бакуго злился, это с первого взгляда было понятно. Но хоть он и рычал и огрызался больше обычного, никто не велся. Асуи его взглядами было не пробрать, Урарака словно в облаках витала и не замечала ничего вокруг, а Тодороки то и дело казалось, что огненная причуда выходит у него из-под контроля. Или ледяная. Взгляды Бакуго жаром оседали на коже, он будто сдерживал желание ударить, — и Тодороки горел и плавился изнутри. — Да чтоб тебя! — рявкнул Бакуго. — Опять нарываешься?! Тодороки огляделся по сторонам — кухня блестела чистотой. Посуда перемыта, столы натерты, Урарака и Асуи вытирали последние тарелки. — Нет, — ответил он. Бакуго этот ответ совсем не понравился — щеки его покраснели, и он, выругавшись, отбросил полотенце и рванул из столовой так, будто преследовал кого-то. Или же от кого-то убегал. Урарака и Асуи переглянулись. — Я думала, он раньше уйдет, — сказала Урарака. — Странно, что он вообще так долго продержался. — И что, интересно, вывело его из себя? — Асуи задумчиво тронула пальцем губы. — Не знаю, — пожала плечами Урарака. — Что угодно? Уф, закончили. — Идем, Очако-чан? — Ага, спокойной ночи, Тодороки-кун. Тодороки убрал наверх стопку натертых тарелок и молча кивнул, хотя грядущая ночь обещала быть какой угодно, но только не спокойной. В голове крутились мысли, навязчивые, опасные и пугающие своей заманчивостью. О том, чтобы пойти спать, не могло быть и речи. С минуту постояв возле двери в спальню, Тодороки развернулся и направился в сторону душевых — остудить голову. Душевая на мужской половине располагалась в конце коридора. Тодороки толкнул дверь и замер на пороге: Бакуго, который как раз стаскивал рубашку, замер и выругался. Краска поползла по шее вниз, стекла на грудь ярким пятном. — Какого хрена, двумордый?

***

В душевой было тихо — остальные давно разошлись по комнатам. Бакуго со злостью швырнул полотенце на скамейку и стиснул зубы. Ну и что, блядь, опять такое было?! Вот же противоречивый урод! Бакуго стукнул кулаком по стене, и боль, змеей обвив предплечье, чуть прояснила разум. Двумордый всегда оставался двумордым — он был аксиомой. Он бесил Бакуго не первый год своей снулой рожей и безразличным взглядом. Бесил, но привычно и знакомо. Теперь же что-то изменилось, Бакуго не понимал, что именно, и злился до чертиков. Хотелось сгрести в кулак ворот футболки и со всей дури вмазать, впечатать в стенку побольнее, стрясти с него странное и непонятное. Аксиомам не нужны решения, они просто есть, и точка. Нужно было выпустить пар, сбросить напряжение, и лучше хорошей драки была лишь хорошая тренировка. Но Айзава уже дважды ловил его на нарушениях и предупредил, что в третий раз одним дежурством Бакуго не отделается. Вот же сучий хер. Ни подраться, ни взорвать что-нибудь Бакуго не светило, и единственное, что оставалось — контрастный душ. И только он начал стаскивать рубашку, как дверь распахнулась и по закону вселенской подлости на пороге объявился двумордый. Разноцветные глаза равнодушно уставились на Бакуго — но под привычным безразличием крылось что-то другое. Как будто под коркой льда скрывалось темное и мерзкое. Кулаки зачесались от желания вывернуть двумордого наизнанку и докопаться до сути. — Какого хрена, двумордый? Тот вздрогнул и чуть склонил голову набок. — Я в душ. — Ты меня за дебила держишь?! Может скажешь уже, какого хрена ты хочешь? Какого хрена пялишься? Какого хрена все это так… — Он запнулся, поняв, что взгляд двумордого соскользнул на губы. Внутри словно кипятком плеснуло — больно обожгло и горечью встало в горле. — Да пошло бы оно все! Бакуго схватил Тодороки за воротник футболки, не обращая внимания на треск ткани, и втиснул Тодороки в узкое пространство между шкафчиками и стеной и вжался в него бедрами. От Тодороки пахло потом и немного страхом. И возбуждением. Нахрен, у Бакуго от этого запаха сносило крышу. Не думая ни о чем, он просунул ладонь под резинку шорт и трусов и застонал от того, как его самого окатило волной возбуждения. Тодороки тоже застонал — тихо, едва слышно, и Бакуго тут же стиснул его член крепче. Ладонь была липкой, Тодороки — горячим, по спине Бакуго тек ледяной пот, мешаясь с мурашками. За что ему все это, думал он потом, смывая сперму с ладони и с живота. Нахуй так жить. Рядом, тяжело дыша, стоял Тодороки и тоже отмывался. Оба молчали — да и чего тут скажешь? Бакуго понятия не имел, что происходит в башке Тодороки. Явно ничего хорошего. О том, чтобы разобраться со своей башкой, речи даже не было. Тодороки вышел из душевой первым — все так же молча. Бакуго проводил его взглядом и, когда тот скрылся из виду, приложился макушкой о кафельную стену. Как, нахрен, так получилось? Зачем вообще он полез к Тодороки? Они задержались дольше остальных — дежурили по кухне вместе с лягушкой и кругломордой. Пока убирали посуду, Тодороки то и дело бросал на Бакуго взгляды, от которых внутри все горело. Надо было уже припереть его к стенке и заставить выложить все, но… разговаривать через рот им явно не удавалось. Все это время Бакуго честно старался сдерживаться, но стоило им оказаться в раздевалке лишь вдвоем, стоило Тодороки прошить его одним из тех взглядов, которые одновременно обжигали и замораживали, как разум затуманило. Вот он размахивается, вот Тодороки уворачивается, вот блокирует удар... А в следующее мгновение Бакуго вжимает его между стеной и металлической поверхностью шкафчика. В глазах Тодороки — удивление и что-то еще. И он не сопротивляется, мать его. Сука. Бакуго закрутил краны и наспех вытерся. В раздевалке Тодороки не было, и он со злости снова впечатал кулак в стену. Оделся, не переставая ругаться — на себя, на Тодороки, на гребаное наказание, вообще на все. Он не услышал, как распахнулась дверь. Выпрямившись, поднял глаза — и увидел Тодороки. Тот хмурился, между разноцветных бровей залегла глубокая складка. Взгляд обжигал и пробирал до мурашек. — Чего?! — рявкнул Бакуго. Вместо ответа Тодороки положил ледяную ладонь ему на лицо и вжался губами в губы. Не крепко, будто ждал, что оттолкнут. Блядское сердце подскочило к горлу и заколотилось так, как после хорошей драки. Бакуго рыкнул, схватил Тодороки за ворот футболки и снова впечатал в стену. Прижался к нему всем телом и поцеловал, уже по-настоящему — крепко, глубоко, кусая и толкаясь языком. Мыться пришлось снова.

***

После произошедшего в раздевалке, после того, как Бакуго прижимался к нему всем телом, стало лучше. Теперь зудящее в кончиках пальцев желание прикоснуться поутихло — ведь теперь он мог дотронуться до Бакуго. Да и Айзава не давал расслабиться — нагружал их все больше. Тодороки ничего не имел против — чем больше он тратил сил на тренировки, тем меньше у него оставалось времени на мысли о Бакуго. И все равно — нет-нет, а взгляд притягивало в ту сторону, откуда раздавались взрывы. Даже исчезнув из поля зрения, Бакуго умудрялся привлечь к себе внимание. Сегодня Айзава дал Тодороки задание на точность — нужно было сотворить фигуры определенного размера и формы. Задание требовало концентрации и сосредоточенности, но где уж тут, если Тодороки постоянно отвлекался? — Как дела, Тодороки-кун? — спросил появившийся словно из воздуха Мидория. — О, ты сделал Кач… Не успел Мидория договорить, как фигуру захлестнуло ледяной волной, дошедшей до кромки деревьев. — ...человека? — закончил тот. Бросил на Тодороки внимательный взгляд и замахал руками: — Извини, не хотел мешать. Я… э… пойду. Тодороки стиснул правый кулак так, что в ладонь впились ногти, и прикоснулся ко льду левой рукой. Все вокруг заволокло паром, шипение приглушило грохот взрывов. И нет, лучше не стало — только хуже.

***

Следующая неделя пролетела в разы быстрее предыдущей. Помимо тренировок дни наполнились переглядываниями, случайными (а иногда и не очень) столкновениями в коридоре и регулярными встречами после отбоя. Они никогда не договаривались встретиться, по крайней мере, вслух, но Тодороки казалось, что небрежные прикосновения на тренировке говорили красноречивее слов. — Эй, двумордый, — сказал в одну из таких встреч Бакуго, — ты ведь не вообразил, что эта хрень, которой мы тут занимаемся, чего-то там значит? Или что… Он замолчал, жуя нижнюю губу и будто не зная, как продолжить, но Тодороки понял без слов. — Нет. — Он поднял взгляд и посмотрел Бакуго прямо в глаза. — Конечно, нет. Бакуго кивнул, казалось, с облегчением, и Тодороки сдержал откуда ни возьмись появившееся веселье. Он и представить не мог, что Бакуго когда-нибудь первым заговорит об отношениях — с ним или с кем-нибудь еще. Не то чтобы у них были какие-то отношения, Тодороки ясно отдавал себе в этом отчет. Он был уверен: скажи он это слово вслух, на месте лагеря появится кратер размером с олимпийский бассейн. Оно и понятно. Как тут завести «отношения», когда чуть ли не каждый день приходится рисковать жизнью? Каким великим бы ни был герой, близкие — это слабость, уязвимое место, на которое можно надавить. Необязательно быть семи пядей во лбу, чтобы это понимать. Поэтому далеко не все решаются совмещать карьеру и личную жизнь. Тодороки перебрал в уме известных ему героев, которые не решились. Таких было большинство. Всемогущий, Айзава, Полночь, Сущий Мик, Косатка... Список можно продолжать чуть ли не бесконечно. Конечно, оставался еще старик… Но его пример скорее подтверждал правило, чем был исключением, потому что никто в здравом уме не назвал бы семью Старателя его слабостью. Скорее — средством достижения цели. «Личные привязанности, — прозвучал в голове голос отца, — не более чем преграда на пути героя». При мысли об отце во рту появился горький привкус, и Тодороки, нахмурился. И что он только делает? Закрыв глаза, он скользнул рукой Бакуго под футболку. Провел пальцами по бархатистой коже, царапнул ногтями сосок. Ответом стал прерывистый вздох, переходящий в шипение. Они сидели в прачечной, окруженные мешками с бельем. В нос бил резкий запах порошка, от которого хотелось чихать, но Тодороки сдерживался. Сейчас больше хотелось другого — утолить зудящий в подушечках пальцев голод. К Бакуго хотелось прикасаться — совсем как в тот день, в душевой, — а не болтать. Поэтому Тодороки прижался губами к губам и притерся ближе. Острый запах, перемешанный с чем-то цитрусовым, окутал с головы до ног, и горчащий привкус во рту отступил. Бакуго же шумно выдохнул, сгреб волосы Тодороки в кулак, оттянул до боли, заставив откинуть голову, и прикусил кожу на шее. Досаду на самого себя смыло волной желания.

***

Две недели летнего лагеря промелькнули незаметно. — Когда вернемся в Юэй — все будет по-старому, — сказал в последний вечер Бакуго. — Что? — переспросил Тодороки, переводя взгляд с его губ выше. Взгляд его был хмурый, в нем таилась угроза, совсем как в первые дни в лагере. Бакуго поморщился, словно от зубной боли. — Когда вернемся в Юэй, — с нажимом повторил он, — все будет по-старому. Поэтому как вернемся — не лезь ко мне. Все, забыли. Тодороки бездумно кивнул, соглашаясь. Смысл спорить? В конце концов, отношения — это не для героев, Тодороки это прекрасно знал. Они оба знали. И все же, после слов Бакуго показалось, словно его окатило ледяной водой. Когда Бакуго ушел, Тодороки еще несколько минут смотрел ему вслед, а потом отвернулся. Ничего. Скоро все станет как прежде.

***

Ничего не стало как прежде. Бакуго поймал себя на том, что снова ищет взглядом Тодороки, и с силой сжал пакетик с соком. Раздался жалобный хруст, и по руке, стекая на колени, полилась красная жидкость. Выругавшись, Бакуго отбросил пакетик в сторону, встал и быстрым шагом вышел из класса. Чертов Тодороки, думал он, сжимая липкий от сока кулак. Во всем виноват Тодороки. Он был уверен, что после возвращения придет в норму. Что перестанет думать об этом двумордом ублюдке. Перестанет выискивать его в толпе, перестанет желать случайных прикосновений и уж точно не станет нарываться на контакт сам. И вот совсем недавно зацепил двумордого в коридоре плечом. На коже тут же вспухли мурашки — желание втащить его куда-нибудь в пустой класс стало нестерпимым. Бакуго ворвался в уборную, подошел к раковине и выкрутил кран. Подставил руки под струю, глядя на то, как вода смывает с них красные разводы. Он боялся, что если не закончит все в лагере, то ситуация выйдет из-под контроля. Кто его знает, что у этого двумордого на уме. Еще не хватало, чтобы он вбил что-нибудь в свою тупую башку, а Бакуго потом расхлебывай. В конце концов, одно дело — валять дурака пару недель, сбрасывать пар после изнурительных тренировок, и совсем другое — встречаться, вернувшись в Юэй. Последняя мысль заставила Бакуго нахмуриться. Встречаться? Но они и не встречались. Между ними ничего не было. Бакуго и не хотел, чтобы было. Свидания, держания за ручку, поцелуи — ему не нужна вся эта романтическая хрень, он же не девчонка какая-нибудь. Бакуго представил, как дарит Тодороки шоколад на День святого Валентина, скривился и с силой стукнул кулаком в стену. Мерзость. Будто сквозь слой ваты Бакуго услышал, как прозвенел звонок, но даже не пошевелился. Вместо этого зачерпнул воды, брызнул ее в лицо и уставился на свое отражение в зеркале. Он не хотел, чтобы Тодороки думал об их отношениях, а сам уже месяц не мог думать ни о чем другом. Ловил на себе взгляд Тодороки — пристальный, прошивающий насквозь взгляд, от которого становилось жарко, — и в штанах тут же становилось тесно. Иногда Тодороки смотрел так, словно хотел что-то сказать, в чем-то признаться, или сделать еще какую-нибудь глупость. Тогда Бакуго раздирало от противоречивых желаний: услышать то, о чем молчал Тодороки, и не слышать этого никогда. «Только подойди — думал Бакуго, со злостью стискивая кулаки, — и я…» О том, что он сделает, Бакуго предпочитал не фантазировать, иначе перед глазами вставали картинки совсем не драки. В тот день в класс он так и не вернулся — до конца урока просидел на лестнице, ведущей к выходу на крышу, а потом зашагал в общежитие, но не к себе. Поднявшись на один пролет выше, Бакуго, не давая себе передумать, постучал в дверь, которая вела в комнату Тодороки. Не дождавшись ответа, дернул ручку и вошел. В комнате пахло чем-то горьким и травяным, стоило только вдохнуть, как Бакуго будто иголкой кольнуло узнавание. Захотелось — совсем как в лагере — прижаться к Тодороки покрепче, провести пальцами по прохладной коже так, чтобы тот вздрогнул, и прикусить губу в лишенном нежности поцелуе. Бакуго вело от контрастов, а Тодороки был их живым воплощением. Некоторое время Тодороки смотрел на него выжидающе, потом спросил: — Что-то случилось? — Несмотря на смысл вопроса, лишенный эмоций голос Тодороки неприятной тяжестью отозвался в груди. Теперь, когда Бакуго знал, что скрывается под постной маской, видеть полное безразличие было почти невыносимо. — Нет, — рявкнул он, глубоко вдохнул и выдохнул: — Да. Не знаю. Меж разноцветных бровей пролегла едва заметная морщинка. — Что случилось? — Нихрена не случилось, двумордый. — Он до боли стиснул кулаки, не зная, как сказать то, что крутилось на языке. И надо ли было вообще говорить все это. — Все охренительно. У меня всегда все охренительно. Тодороки сложил руки на груди, хмурясь все сильнее. — Если ты хочешь что-то сказать, просто скажи. — Нечего мне говорить! — Тогда зачем ты пришел? Бакуго и сам не знал — зачем. Он не думал, что… Да что там, он вообще не думал. У него была проблема — и ее решение. Но разве так не появится еще больше проблем? — Бакуго? — позвал Тодороки. Его голос будто бы дрогнул — словно тонкая трещинка зазмеилась по ровной и гладкой поверхности. — Зачем ты пришел? — Да чтоб тебя, двумордый, ненавижу, — пробормотал Бакуго, глядя в пол. — Ты задолбал. Разве я не сказал, что все закончилось? А ты… я… как же я тебя ненавижу! — выдохнул он и стиснул зубы так, что заломило челюсть. Тодороки в секунду оказался рядом и стиснул так крепко, что дыхание перехватило. Ребра заныли. К уху прижались сухие губы, дыхание обожгло кожу, когда Тодороки шепнул: — Я тоже соскучился.

***

Они никогда не созванивались, но списывались постоянно. Так уж повелось. «Глянь, какая причуда у этого мудилы» — писал Бакуго, отправляя ссылку на твит. «Двойной с сыром или с беконом?» — спрашивал он, когда выходил в город и успевал забежать в бургерную. «Меня бесит та блядская травяная бурда, которой воняет на весь коридор. Ты чай нормальный пить не пробовал?». По мнению Бакуго, травяной чай был тем еще дерьмищем, но пока Тодороки не пытался залить это дерьмище в Бакуго, ему было пофиг. Ну, почти. Тодороки, в свою очередь, писал редко, но всегда по существу. «Веном, сеанс в 21-15. Идешь?», — прислал он, когда Бакуго отрабатывал положенную тренировку. «Спрашиваешь», — тут же ответил Бакуго. Бросил взгляд на часы в углу экрана, прикинул, что времени оставалось впритык — только на душ и дорогу, и написал вдогонку: «А раньше спросить не судьба?!». «Опять опаздываешь?», — написал Тодороки, и Бакуго почувствовал, как нервно задергался глаз. В прошлый раз Бакуго и правда пришел в кинотеатр тогда, когда после начала сеанса прошло уже двадцать минут. «И кто, нахрен, в этом виноват?!» «Я». Вот же мудак. Даже не отпирается. Бакуго тихо фыркнул и убрал телефон в карман.

***

Тодороки уже поджидал его в фойе, скучающе рассматривая афиши на стенах. Бакуго встал рядом и проследил его взгляд. — «Проза бродячих псов»? — прочитал он, опуская приветствия. — Это что еще за хрень? Тодороки, не оборачиваясь на него, пожал плечами: — Кажется, что-то про литературу. — Значит, точно хрень, — подытожил Бакуго. Тодороки кинул на него косой взгляд, но комментировать замечание не стал. Только спросил вместо этого: — Пойдем? Бакуго кивнул и направился к кассе, но Тодороки его остановил: — Билеты я уже взял. — Эй, я тебе не девка, чтобы за меня платить! — Не девка, — невозмутимо согласился Тодороки. — Но пока бы ты приехал, все нормальные места бы уже раскупили. Как в прошлый раз. — Если бы ты написал пораньше, то я бы успел к началу! — Сегодня я написал пораньше. Бакуго нахмурился, но возразить ему было нечего. Самое бесячее качество в Тодороки — это его непробиваемое спокойствие, граничащее с похуизмом. Иногда Бакуго спрашивал себя: а Тодороки хоть что-то чувствует? Потом вспоминал, как они терлись друг о друга, как тот смотрел, внимательно и голодно, и думал: конечно, чувствует. А что именно его не интересовало. — Ладно, пошли, — буркнул Бакуго. — Но за попкорн плачу я.

***

И нет, не было у них никаких отношений. Никаких там признаний, держаний за ручки или, упаси нахрен, свиданий. Самым охуенным в Тодороки было то, что он почти все понимал без слов. Наверное, как раз поэтому между ними вообще что-то было. Это «что-то», наверное, можно было охарактеризовать как «приятельство». С... рукой взаимопомощи, назовем это так. Они были соперниками в Юэй, противниками на соревнованиях, они были совсем разными, но схожи в желаниях. Они вместе бегали по утрам, вместе обедали, вместе тренировались. Они не касались друг друга без лишней необходимости и всегда держались немного на расстоянии. Бакуго такое положение дел устраивало, Тодороки, видимо, тоже. Вот только иногда он смотрел так, что Бакуго становилось не по себе, и он вспоминал, что под его льдистой коркой скрывался огонь. Бакуго нужно было время, чтобы привыкнуть: к чужому запаху, присутствию, молчанию, дыханию. К своему сердцу, которое начинало ломать ребра, стоило Тодороки оказаться рядом и едва заметно провести по голому предплечью. Нахуй так жить. — Не трогай, — рассерженным котом шипел Бакуго, и Тодороки послушно отдергивал пальцы. Бакуго нужно было время, чтобы не чувствовать себя героем мыльной оперы, чтобы перестать реагировать, как влюбленная девчонка, чтобы относиться к Тодороки спокойнее. Потому что, ну нахрен, это же Тодороки. И Бакуго не был влюбленной девчонкой. Нет, он не был влюблен.

***

Впервые они поругались перед торжественным приемом в честь ублюдочного папаши Тодороки. Хотя, это и ссорой назвать было нельзя — поссориться с Тодороки Шото было решительно невозможно. Но Бакуго и не такие чудеса мог сотворить. — Пойдешь со мной? — спросил Тодороки. — С какого фига? — Бакуго оторвался от книжки и посмотрел на него. Лицо Тодороки по обыкновению ничего не выражало. — У меня своих дел полно. — Мне бы не помешала поддержка. Бакуго нахмурился. Тодороки же не мог просить о помощи? Ясное дело — нет. Скорее двумордый был из тех, кому в ответственный момент требуется пинок под зад. — А я тут причем? У тебя вон сестра есть, брат. В выражении лица Тодороки что-то неуловимо поменялось. Он склонил голову набок. — Я думал, что мы… Сердце неприятно сжалось и ухнуло вниз, будто под ногой не оказалось ступеньки. Краска бросилась в лицо. — Какие еще «мы»? — перебил Бакуго. — Нет никаких «мы». Есть я и ты. Вроде такой был договор. Иногда я и ты зажимаемся ради удовольствия, но это не повод тащиться на прием к твоему папаше. Ненавижу всю эту торжественную фигню. — Ясно. По-твоему, нас не связывает ничего, кроме... «зажиманий»? — Именно, — сказал Бакуго. — Не нравится — вали, держать не стану. — То есть, тебе все равно, уйду я или останусь? Это была ошибка. Чертова ошибка — первая с его стороны и последняя. Да Бакуго бы себе язык откусил скорее, чем признался, что ему не все равно. Чем признался, что Тодороки значит для него дофига и больше, и что сердце каждый раз бьется в горле, и что он, мать его, бесится, когда Деку нагло лезет в его личное пространство. Поэтому Бакуго пожал плечами, сунул руки в карманы и отвернулся. Ну не мог он этого сказать — правда, не мог. — Ясно, — ровно отозвался Тодороки. После этих слов он ушел, и Бакуго не стал его останавливать.

***

Как Тодороки и предполагал, прием оказался донельзя скучным. Из-за того, что отец без устали рассказывал о его достижениях, гости взирали на него почти с благоговением. Тодороки тошнило от этого фарса. К сожалению, он уже понял, что репутация — важная часть жизни героя, так что приходилось держаться в рамках. Может, оно и к лучшему, что Бакуго не захотел прийти, подумал он. Все-таки вряд ли бы он промолчал, услышав, как старик называет Тодороки лучшим в Юэй. И все же, мысль об отказе Бакуго отдавала горечью. Раньше такая преследовала его лишь при мысли об отце. Тревожное ощущение вспыхнуло и погасло искрой — Тодороки усилием воли загнал его поглубже. — Ты как? — негромко спросила Фуюми. В светло-сером струящемся платье она выглядела старше, чем была на самом деле. И была очень похожа на мать. Сегодня Фуюми вела себя как настоящая хозяйка приема — переходила от гостя к гостю, никого не обделяя вниманием. — Нормально, — отозвался Тодороки. — Потерпи еще чуть-чуть, Шото. — Фуюми едва заметно сжала его предплечье, и Тодороки кивнул, благодаря за поддержку. — Мне нужно идти. Стоило Фуюми отойти, как Тодороки ощутил что-то похожее на сожаление. Пусть он и не поддерживал с семьей теплых отношений, брата с сестрой он любил. И если брат, казалось, относился к нему с презрением, то сестра — с неизменным теплом. Громогласное «Шото» заставило его снова заледенеть — как и всегда в присутствии отца Тодороки машинально собрался. — Так и собираешься стоять вместо того, чтобы заводить полезные знакомства? — поинтересовался он. — Ты и без меня справишься. — Шото. Тодороки дернул плечом и посмотрел на часы, прикидывая, когда прилично будет уйти. — Разве не твой сокурсник стоит у входа? — вдруг спросил отец. — Не помню, чтобы в списке приглашенных были ученики Юэй. Он перевел взгляд туда, куда указал отец, и увидел Бакуго. Как обычно встрепанный, хмурый донельзя, даже костюм не прибавлял ему респектабельности. Он сунул руки в карманы брюк и выглядел так, будто и сам не понимал, как он попал в это место. При взгляде на него Тодороки ощутил, как напряжение, сковывавшее плечи, отпустило. В груди потеплело, даже дышать, казалось, стало легче. — Это я его пригласил, — твердо встречая взгляд отца, отозвался Тодороки. В глазах отца промелькнуло что-то похожее на удивление. — Вот как? Не знал, что у тебя появились… приятели. — Ты многого обо мне не знаешь. — Похоже на то. Промолчав, Тодороки повернулся к проходящему мимо официанту и взял у него с подноса стакан с соком. — Как бы то ни было, — продолжил отец, когда понял, что Тодороки не собирается отвечать, — тебе сейчас не о друзьях надо думать, а о карьере героя. — Как одно мешает другому? Отец нахмурился, его неодобрение можно было ощутить кожей, но Тодороки было плевать. — Дружба всегда мешает. На вершине не устоять вдвоем, помни об этом. А этот юноша, помнится, не любит проигрывать. Двое номером один не станут. — Отец выжидательно посмотрел на Тодороки и махнул рукой в сторону. — Видишь того человека? Это представитель одного крупного американского агентства. Его заинтересовало твое выступление на фестивале, и он хочет предложить тебе стажировку. — Ясно. — Я рассчитываю на то, что ты воспользуешься этой возможностью. — Ясно. — Я рассчитываю на тебя, Шото. — Когда было иначе, — ровно отозвался Тодороки и направился к Бакуго, спиной чувствуя прожигающий взгляд отца. Когда Бакуго, наконец, заметил его, на его лице промелькнуло какое-то странное выражение. Если бы речь шла о ком-то другом, то Тодороки бы принял это выражение за облегчение. — Я думал, ты не придешь, — сказал он, остановившись в шаге от Бакуго. — Я и не собирался, — отозвался тот, разглядывая вычурного вида закуску. — Ясно. — Но это все еще ничего не значит, двумордый, — с угрозой в голосе сказал Бакуго, посмотрев ему в глаза. — Не значит, — согласился Тодороки, едва сдерживая улыбку. На самом деле — значило. И столько, что Тодороки почти задыхался от переполнявшего его чувства. — Я пришел только потому, что тут… — Он махнул рукой на стол и взял первое, что попалось — тарталетку с клубникой, шоколадом и острым соусом — и сунул целиком в рот. Потом издал булькающий звук, явно сдерживая желание ее выплюнуть, с трудом проглотил и возмутился: — Ну и гадость! Кто придумал такую херню? После этих слов Бакуго схватил стакан с соком и опустошил его одним махом. Тепло в груди становилось все жарче, затапливая уже до кончиков пальцев. Бакуго отдышался, огляделся и с подозрением спросил: — И почему твой папаша смотрит на меня так, будто хочет прикончить?

***

Подставился он совершенно по-глупому. Рядовое задание супергеройской стажировки не должно было обернуться катастрофой. День начался как обычно: подъем около шести, пробежка с Бакуго, легкий завтрак. Старик в офисе отсутствовал, и когда около десяти поступил вызов, Тодороки вместе с одним из свободных сотрудников отправился к зданию центральной библиотеки. Стоило приблизиться, как он услышал череду коротких взрывов и громкую ругань. Через несколько мгновений прогремел еще один взрыв, и сердце неприятно сжалось. Тодороки рванул вперед. Это сочетание нельзя было ни с чем перепутать — значит, команда Бакуго прибыла первой. Тодороки не сомневался, что помощь не понадобится, но ничего не мог с собой поделать: ноги сами несли его вперед. Хоть причуда Бакуго и была разрушительной, здание библиотеки почти не пострадало, если не считать одной клумбы. Злодей, одетый в кричаще- красный комбинезон и оранжевую кепку, бросил короткий взгляд через плечо и цыкнул: понял, что с прибытием подмоги шансы удрать стремительно уменьшились. — А ты тут какого хрена делаешь? — нахмурился Бакуго. — Нам тоже поступил вызов, — сказал Тодороки. — Этот — мой, не суйся, двумордый. Зря вы сюда приперлись. — Злодей, внимательно за ними, отступил на несколько шагов. — А ты куда намылился?! Бакуго взрывом перенесло к злодею, и тот вдруг растаял в воздухе, чтобы через мгновение материализоваться рядом с Тодороки. — Двумордый! Дальнейшее произошло слишком быстро. Вот злодей тянется к Тодороки, вот Бакуго как-то слишком быстро оказывается между ними, вот Тодороки создает ледяную стену, чтобы защититься. От удара злодея плечо Бакуго вывернуло под странным углом, и лед, ударивший одновременно с противоположной стороны, не улучшил ситуацию. Бакуго заорал благим матом, злодей успел под шумок испариться, а Тодороки с ужасом смотрел на, кажется, теперь сломанную руку. И то была его вина. Если бы не он, Бакуго бы не... — Двумордый, ну какого хрена?! — вопил тот. От гнева и боли его лицо покраснело. — Мало того, что ты подставился, так еще и это?! Убери нахрен свой лед, пока я тебя не прикончил! Тодороки моргнул, проглотив ком в горле, и отрицательно качнул головой. — Если сломано, то надо к врачу. Лед фиксирует. Бакуго выругался так, что у подбежавшего к ним героя покраснели уши. И ругался всю дорогу до больницы, но Тодороки его едва слышал. В голове рефреном крутилась мысль о том, что если бы не он, то подобного бы не произошло. «Когда я ошибся? — думал он, глядя на то, как один из врачей осматривает плечо Бакуго. — Что сделал не так?» Его размышления прервал телефонный звонок. Вздрогнув, Тодороки взглянул на экран и нахмурился. Первым порывом было сбросить вызов. Вторым — не отвечать. Не здесь, не сейчас, не после того, что случилось с Бакуго. И все же, разум взял верх. Отец не звонил по пустякам. Помедлив, Тодороки едва слышно вздохнул и приложил телефон к уху. — Да. — Что случилось, Шото? — раздалось вместо приветствия. — Я не уверен, — признался он. — Мне рассказали, что твой друг пострадал, когда пытался тебя защитить. Тодороки не ответил. Вместо этого он сильнее сжал в руке телефон — казалось, тот вот-вот сломается. Интересно, откуда отец так быстро узнал о происшествии? Повисло молчание, такое долгое, что если бы не звук чужого дыхания, Тодороки бы решил, что отец отключился. — Будь осторожен, — вдруг сказал тот. — Ты — будущий герой. Ты не имеешь права ошибаться и допускать, чтобы кто-то ошибался из-за тебя. С этими словами отец наконец отключился. Тодороки убрал телефон от уха, сунул его в карман и невидяще уставился прямо перед собой. Дыхание перехватило, внутренности словно коркой льда покрылись. «Личные привязанности, — вспомнил он, — не более чем преграда на пути героя».

***

Рука быстро срослась, а вот двумордый медленно стал отдаляться. То ли обиделся, что Бакуго на него тогда наорал — хотя у него были все причины, чтобы орать, двумордый мало того, что сам чуть не подставился, так еще и Бакуго зацепил! — то ли загонялся. Бакуго ставил на второе, и его это совсем не устраивало. — Хватит уже херней страдать, — сказал он как-то. — Я не страдаю. — Ага, вижу по твоей кислой располовиненной морде, — фыркнул Бакуго. — Если не в настроении, так бы и сказал, какого хрена я тут время с тобой трачу. Мог бы заняться чем-то полезным. Тодороки посмотрел на него тусклым взглядом и кивнул. — Да что с тобой?! — Мне предложили стажировку в Америке, — помолчав, сказал Тодороки. И это было совсем не то, чего ждал Бакуго. Он-то считал, что двумордый загоняется из-за того, что ранил его, а на самом деле… — И? — выдавил он. — И я не знаю, соглашаться или нет. Бакуго проглотил обиду, вставшую в горле комом ваты, и набрал полную грудь воздуха: — Ты совсем отбитый на голову? Конечно, соглашаться. Или ты хочешь всю стажировку в агентстве папаши проторчать? Тодороки посмотрел на него ничего не выражавшим взглядом, который Бакуго ненавидел. Посмотрел так, словно он был пустым местом. — Значит, считаешь, что лучше мне уехать? — Странно, что так считаю только я. Губы Тодороки на мгновение сжались в тонкую бледную нить, будто выгорели на солнце, и тут же расслабились. — Хорошо. — Что — хорошо? — Я понял. А Бакуго вот нихрена не понял, но не переспрашивать же черт его знает в какой раз. Не хочет нормально объяснить — так и не его, Бакуго, это дело. — Ладно. — Ладно, — эхом отозвался Тодороки. — Я пойду, мне нужно позвонить. Он поднялся с постели, на которой сидел, и снова бросил короткий взгляд на Бакуго. — Ну и вали. Я тоже найду, чем заняться. Тодороки кивнул и вышел за дверь, тихонько притворив ее за собой.

***

«Двойной с сыром или с беконом?» — написал Бакуго на следующий день. Тодороки не ответил. Нет, они не ссорились — с Тодороки невозможно ссориться. Он просто перестал отвечать на сообщения, поменял время пробежек, больше не заглядывал в комнату. Бакуго попробовал сунуться к нему, но Тодороки его даже за порог не пустил. — Я занят, — сказал он. — Чем это? Тодороки промолчал, и под его безразличным взглядом Бакуго стало неуютно. — Ну и ладно, вали нахрен, занимайся своими делами! — Тодороки молча закрыл дверь, а Бакуго пошел в тренажерку — выпускать пар. Так было даже лучше: Тодороки относился к нему так же, как раньше. Только перестал подходить близко, не оставался наедине, вел себя отстраненно. И как же это бесило, злило, рвало изнутри. Если раньше Бакуго мог подойти и развести двумордого на драку, то теперь... Теперь Тодороки словно отгородился от него стеной из прозрачного льда. Вот он, рядом — а хрен прикоснешься. — Вы с Тодороки поссорились? — однажды спросил Деку. — Заткнись нахер, — сказал по привычке Бакуго, но без должного огонька. Потом немного подумал и уточнил: — С чего ты взял? — Вы больше не деретесь. — Да больно надо. — И не смотрите друг на друга. — Да как будто раньше смотрели!.. — Извини, Каччан, я, наверное, ошибся... — замахал руками Деку, но уж кто как не Бакуго знал: чертов неудачник ошибался крайне редко. После разговора с Деку Бакуго это тоже заметил: Тодороки не смотрел в его сторону. Похоже, он и вовсе делал вид, что Бакуго не существовало. Вот же мудак! Молча злиться Бакуго не умел, но вместо того, чтобы спустить пар на том, кто этого заслуживал, он подрался с Киришимой. — Эй, Бакуго, какого хрена?! — возмутился тот, дотрагиваясь до разбитой губы. Костяшки на руках Бакуго были сбиты, поэтому стиснув кулаки он лишь причинил себе боль. И хорошо: боль немного отрезвила. Бакуго скривился — извиняться даже перед Киришимой было выше его сил — и пробормотал: — Нахрен так жить. Наверное, выражение его лица или голос говорил красноречивее любых слов, потому что Киришима тут же перестал возмущаться и, чуть помявшись, спросил: — Ты же знаешь, что можешь рассказать, если что-то тебя беспокоит? — М-м. — Я твой друг, а друзья для того и нужны. — М-м. — Если хочешь, могу догадаться? — Бакуго приподнял бровь, без слов говоря, мол, валяй. — Это как-то связано с Тодороки. — С чего ты взял? — Интуиция. Раньше ты постоянно цеплял его, а теперь держишься на расстоянии... — Засунь свою интуицию куда подальше, — зарычал Бакуго, снова заводясь. Его бесило и пугало то, что остальные, оказывается, пиздец сколько видели и подмечали. Бакуго и думать не хотел, что кто-то был в курсе про их с Тодороки... Что? Недоотношения? — Не суй свой нос в мои дела. — Я знал, что ты это скажешь, — улыбнулся Киришима, ничуть не обидевшись. — Я не сую нос в твои дела, просто хотел, чтобы ты знал: если у тебя проблемы, я буду рад помочь. Ну, или хотя бы выслушать. — Киришима рассмеялся и хлопнул Бакуго по плечу, перебивая возмущенный вопль о том, что помощь ему не нужна. — Но тебе помощь не нужна и проблем нет, ага.

***

Они так и не поговорили. Ну не умел Бакуго разговаривать, правда, не умел. Разве что с помощью кулаков. Он дрался, ругался, выливал злость на окружающих, но к Тодороки теперь хрен подберешься. Шли дни, и окружавший его лед становился все крепче и плотнее. Бакуго не знал, как ломать его, этот выдуманный лед. И не знал, стоит ли. А потом Тодороки уехал. 3. Прошел год. И все же, стоило вспомнить об этой истории, как во рту стало горько. Почудился травяной запах, перемешанный с чем-то горьким, морозным. Хотя, может, виной тому хрен знает какой стакан шампанского. — Эй, чувак, с тобой все в порядке? — спросил подошедший Киришима, вырывая его из размышлений. — Ты будто привидение увидел. — Ага, кажется, перебрал, — выдавил Бакуго и сглотнул; в горле пересохло. — Хочу свалить домой, пока никто не видит. Ты же знаешь, я ненавижу такие сборища. Киришима окинул его взволнованным взглядом, нахмурился и вздохнул. — Тебя проводить? Выглядишь и правда не очень. — Отвали. — А, нет, показалось, — фыркнул Киришима. — Судя по всему, ты в полном порядке. Ладно, иди. Я прикрою тебя, если что. Скажу, ты объелся сэндвичей с тунцом. — Да похрен. Бакуго снова поймал взгляд Тодороки и тут же опустил глаза. Облизнул губы. Надо валить, и срочно. — Если похрен, то я скажу, что ты прописался в туалете. — Твоя доброта не знает границ, — пробурчал Бакуго, а Киришима рассмеялся и хлопнул его по плечу. Перед тем, как выйти за дверь, Бакуго оглянулся через плечо и попытался найти взглядом Тодороки, но тот словно сквозь землю провалился. Чувствуя одновременно и облегчение, и разочарование, Бакуго выскользнул в коридор. В лицо ударил прохладный воздух, дышать стало тут же легче. Шум, жар, неловкость — все это осталось за закрытыми дверями зала, вот только наваждение никак не спадало: перед глазами стоял Тодороки — Тодороки, каким он был в том летнем лагере, вжатый между шкафчиков, возбужденный и раскрасневшийся. Бакуго невольно ускорил шаг и, только выскочив наружу, перевел дыхание. И тут же настороженно замер — объект его размышлений стоял у входа и смотрел куда-то в ночь. Когда хлопнула дверь, он даже не повернул головы. В его пальцах была зажата наполовину выкуренная сигарета. И когда он начал курить? Хотелось спросить, но Бакуго только втянул воздух и промолчал — его это интересовать не должно было. Ему показалось, что блядский лед, отделявший их друг от друга, снова возник из ниоткуда. Не было ведь его — они говорили, двумордый прикасался к его плечу колкими мурашками. А теперь, стоило удариться в воспоминания... Тодороки затянулся, и огонек сигареты разгорелся ярче, осветил кончики пальцев и щеку. — Уже уходишь? — спросил Тодороки, в его голосе не было ни капли удивления. — Мне казалось, вечер только начался. Он повернулся к Бакуго и чуть склонил голову набок, разглядывая его. Бакуго тихо выдохнул, понимая, что все это время задерживал дыхание. Тодороки снова поднес сигарету к губам. — Ты разве куришь? — Да. — Давно? Тодороки пожал плечами. Терпкий дым щекотал ноздри. От выпитого кружилась голова, и Бакуго это не нравилось. А когда ему что-то не нравилось, он предпочитал выплескивать эмоции. Рядом был только Тодороки. Может, как раз поэтому голова и кружилась, и дурацкое шампанское тут было не причем. А еще сердце колотилось, как сумасшедшее. — Какого хрена ты на меня пялился?! — Пялился? — Ты глухой?! — О чем ты? — Ты еще и тупой, двумордый! Я всегда это знал! Тодороки не ответил. Отвернул голову и снова затянулся сигаретой. Выдохнул струйку дыма, который тут же растворился в воздухе. Бакуго впился взглядом в его лицо, пытаясь найти хоть что-нибудь, что бы говорило об обиде или недовольстве. Ничего. Было одно плохое качество у Тодороки — его можно оскорблять хоть до второго пришествия, а он и ухом не поведет. Ледышка чертова. — Вот как с тобой разговаривать?! — рявкнул Бакуго, ударив рукой по ограждению. — А ты разве когда-то пытался? — тихо спросил Тодороки. — А что я, блядь, делаю сейчас?! — И правда, что? Вопрос поставил Бакуго в тупик — и правда, какого хрена он делал? — Разве ты не собирался домой? — продолжил Тодороки. — Не твое дело, куда я собирался. — Ты прав, — сказал Тодороки, затушив окурок в пепельнице, — не мое. Я возвращаюсь в зал. Рад был тебя увидеть. Бакуго смотрел, как Тодороки уходит — снова. Внутри что-то оборвалось, и слова сами сорвались с губ: — Да какого хрена?! — Ты о чем? — спросил Тодороки, замерев у дверей. — Почему ты свалил на год и даже ни разу не позвонил? — Ты же сам сказал, чтобы я уезжал. — Ты совсем придурок, двумордый?! Конечно, я так сказал, потому что речь была о стажировке. Но какого хрена ты просто взял и на всех забил? Решил, что лучше всех? Ну конечно, тебя ведь пригласили на стажировку в Америке! А как же друзья? Ты хоть раз вспомнил о них за этот год? — Героям нельзя иметь друзей. — Херня! Ты что, с папашей своим переобщался и последние мозги потерял? — Я не хочу, чтобы из-за меня кто-нибудь снова пострадал. — Что за чушь? — Бакуго запустил пятерню в волосы и больно дернул, и лишь через несколько секунд осознал сказанное. Его глаза расширились. — Снова? — переспросил он вдруг пересохшими губами. Тодороки отвел взгляд. Бакуго ощутил, как злость липкой волной поднимается изнутри. Он рванул к Тодороки и схватил за грудки. Ткань рубашки жалобно затрещала. Бакуго притянул его почти вплотную и прошипел прямо в лицо: — Да ты совсем охренел решать за меня. Я тебе не дамочка в беде, чтобы меня защищать. Все это время я думал… А, похрен. Счастливо оставаться, двумордый. Он разжал пальцы, и Тодороки почти рухнул на дверь. Ни разу не обернувшись, Бакуго быстрым шагом пошел к парковке такси. Уже дома Бакуго плюхнулся на диван и уставился в стену, стискивая кулаки. Рад был увидеть, мать его! Да Бакуго с ним еще столько же бы не виделся! Не виделся бы, не встречался, ничего не слышал и слышать не хотел. С отъезда Тодороки прошел год — с тех пор, как они обжимались по углам, еще больше. Все давно прошло и забыто. Да и забывать было нечего. Ладони горели. Бакуго поднялся и сунул их под ледяную воду. В желудке появилось неприятное чувство, твердившее о том, что где-то он по жизни проебался. Это Тодороки уехал — на стажировку в Америку. Но перед этим еще пару месяцев строил из себя снежную королеву, стоило Бакуго оказаться рядом. А теперь, видите ли, рад был увидеть… Паскуднее всего было то, что если бы Тодороки предложил сходить куда-нибудь, как в старые добрые времена — например, в кино или в боулинг, то Бакуго бы не послал его далеко и надолго. Нет, чувствовал жгучее, обидное желание согласиться. Особенно, если потом они бы… — Блядь! — рявкнул Бакуго и ударил по раковине так, что керамика пошла трещинами.

***

Тодороки никогда не сомневался в правильности своих решений, но последние три дня… Бакуго умел быть навязчивым, как он мог об этом забыть? Год, проведенный в Америке, Тодороки потратил на то, чтобы сосредоточиться на стажировке. Посторонним мыслям там не было места, но теперь он снова и снова вспоминал лицо Бакуго, когда тот выдохнул ему: «Все это время я думал...». О чем тот думал? «Счастливо оставаться» в пожелании Бакуго значило совершенно противоположное. В остальном же Тодороки терялся в догадках. Голос Бакуго тогда дрожал от переполнявших эмоций: раздражение и гнев отличить от остального было легко. Но было в нем еще что-то. Может, обида? Или... Неужели, Бакуго и правда испытывал к нему какие-то чувства? Спустя еще три дня Тодороки попросил у Мидории адрес. Тот как-то понимающе вздохнул, пожелал удачи, и через минуту на телефон пришло сообщение с координатами. В гости Тодороки идти не собирался и вообще не знал, зачем ему адрес Бакуго, но если прежде зудевшее внутри желание было расплывчатым, то теперь обрело форму. Тодороки хотел увидеть Бакуго. Он открыл ноутбук и погуглил адрес на карте. Оказалось, жил Бакуго неподалеку — три станции на метро. Кончики пальцев обожгло — словно наяву он ощутил под ними бархатистую горячую кожу. Сердце стучало гулко и ровно. Тодороки выпил стакан воды и посмотрел на часы — четверть девятого. Он напялил худи, обулся и вышел в сумерки. Бакуго жил в пятиэтажке у дороги — здание не было новым, но и замызганным не назовешь. Тодороки поднялся по лестнице на пятый, игнорируя лифт, и замер перед дверью. Серебристые цифры «69» притянули взгляд. Спустя несколько секунд Тодороки понял, что просто оттягивает неизбежное, выдохнул и пару раз коротко постучал костяшками пальцев. Металл отозвался протяжным гулом, и дверь распахнулась почти сразу же, словно Бакуго только и ждал на пороге. — Надо же, кого я вижу, — сказал тот без приветствия. Всем своим видом он напоминал сердитого кота, который без боя в руки не дастся. — Привет, Бакуго. — Что ты забыл тут, двумордый? Одет он был в растянутую футболку, из-под штанин домашних брюк выглядывали босые ступни. Он оперся плечом о дверной косяк и сложил руки на груди. Тодороки осознал, что пялится на его ступни слишком долго, открыл рот, чтобы ответить, и так и закрыл, потому что не знал, что сказать. Перевел взгляд на покрытые мелкими шрамами и ожогами руки, они притягивали, как магнит. — Говорю сразу: в байку «просто мимо проходил» не поверю. Тодороки набрал полную грудь воздуха и сказал правду: — Хотел тебя увидеть. И поговорить. — Да неужели? — хмыкнул Бакуго. Тодороки скользнул взглядом вверх, задержавшись взглядом на обветренных губах, наконец посмотрел в глаза. Бакуго зло прищурился, оскалил зубы. — Думаешь, можешь заявиться ко мне, как ни в чем не бывало? Уверен, что нам есть о чем разговаривать? — Ты все еще не захлопнул дверь. На площадке перед дверью царили сумерки, из квартиры на спину Бакуго лился приглушенный свет. Может быть поэтому Тодороки показалось, что тот едва заметно вздрогнул. — Это легко исправить. — Или можно хоть раз попробовать поговорить. Извини за то, что тогда я решил за тебя. И за то, что... — Заткнись, двумордый! — Бакуго сжимал и разжимал кулаки так, словно едва сдерживался от того, чтобы пустить их в ход. Прошипел: — Твои извинения мне нахрен не нужны. И разговоры с тобой — тоже. — Вместо кулаков он бил словами. Наверное, они должны были причинить боль, но впервые за долгое время Тодороки ощущал тепло — ледяная корка внутри пошла трещинами. Раз Бакуго ругается, ему не плевать. — Не за что извиняться — между нами ничего не было. А что было — нихрена не значило. — Для меня — значило, — ровно сказал Тодороки, посмотрев ему в глаза, и Бакуго подавился словами. — Впустишь меня? — Ну ты и ублюдок, двумордый, — пробормотал Бакуго и устало прикрыл глаза. — Как же я тебя ненавижу. — И отступил в сторону, позволяя Тодороки войти. Уголки губ сами собой приподнялись в улыбке, и Тодороки сказал: — Я тоже соскучился.